Самая любкая

Оказалось, Вадим избивал Томилу не так уж сильно: проснувшись, нисколько не скованная, свежая, как огурчик, она потянулась, упёрлась ладонями во внутренние стенки кокона. Даже рёбра целы. Удивительно. Шнур капельницы давно отцепился, экран показывал общее состояние, пульс — как у восемнадцатилетней — температуру, сатурацию, циклы фаз сна. Заодно вес, жир, мышцы, костную массу в процентах. Новости, гороскоп и аффирмации на день: «Я самая любкая, я самая вертоголовая, всё будет баско у меня». — Съёбывай. Кокон воспарил к потолку и прицепился к чехлу-зарядке. Томила, лишённая микроатмосферы горного луга, задохнулась от перегара. Несло от мужа, который умудрялся храпеть одной ноздрёй, а другой — свистеть. Смрад был таким сильным, что лицо само собой застыло в пароксизме то ли ярости, то ли омерзения. Но будить Вадима было нельзя, а то вдруг решит продолжить вчерашнее. Мурашки побежали по спине. Томила сжала указательный палец, но кольца там не оказалось: наверное, оставила в душевой. К счастью, телефон, смятый в кубик, нашла на полу. Расправила, открыла «Услужение» и, лишь на мгновение засомневавшись, подала заявление на развод. Первый шаг к счастливой жизни. Выдохнула. Радостная и словно не замечающая алкогольного амбре, погрузилась в обновления друзей. Теперь ей ничего не угрожает. Матрас едва заметно шевелился — менял плотность от мягкого, подстраивающегося под тело песка до крайне неудобной доски. Подогрев отключился, тихо заиграла музыка, кровать завибрировала асинхронно ей. Включился режим пробуждения. Муж всхрапнул максимально громко, буквально на грани возможностей, и тут же проснулся. Скрючился, болезненно застонал — рвотный душок изо рта смешался с перегаром. Томила поморщилась и отползла на край кровати, боясь получить кулаком. — Заткнуть оркестр! — хрипло проговорил Вадим, щюрясь, махнул на кокон. — Приёбывай! — Измучен он, — сказала Томила, съёжилась, готовая дать отпор. Однако муж не разозлился, не ударил, а просто ещё раз простонал в пустоту, зарылся лицом в ортопедическую подушку. «Кой-то он глумливо небойкой, пускай и бесноватой», — подумала Томила. Осторожно развернула телефон, вернулась к обновлениям. Над экраном высветилась голография с томной красоткой — Умилой, подругой детства, что держала в руке баночку духов в виде яблока с безостановочно ползающим по нему стеклянным червём. Надавила на черешок — брызнула на запястье. Телефон распространил насыщенную ваниль, перебивающую перегар. Соприкоснувшись с Томилой, ваниль стала вянущей розой. Попав на Вадима — апельсиновой коркой. — Как же чудно, умильные вонявки! — Томила с упоением вдохнула аромат. — Как же чудно! — повторила уже голосовым подруге. — И ашо, Умилочка, прости-то за вчерась. Не горел Вадим то делати, он баламошной был, понимашь? Муж, привлечённый запахом и упоминанием своего имени, приподнялся, глядя на Томилу. Смотрел тупорыло и раздосадовано. Погладил плечо, спину, ощупывая едва заметные синяки, подлеченные коконом. Зарылся под подмышку и поцеловал в том месте, где начиналась грудь. Поднырнул носом, стараясь добраться до соска. — Прочь! Нахальник, душнила! Опосля вчераси даже не касайся до меня, мразота! — Томила не боялась выражаться, ведь понимала, что сейчас Вадим безвреден. Но, как бы сильно она ни пыталась злиться, смешок сорвался с губ: муж всё-таки добрался до соска, пальцами щекоча бок. А когда получил пару тумаков, извернулся, сбросил одеяло и захрюкал, подставляя живот. Ну как на такую прелесть можно злиться?! — Вадим, от тебя смрадит. Пропади! — Тока кады не в обидках будешь. — «Кады не в обидках» буду?! Сволочина! Ты мою подруженьку лапал, а потом исторкал меня! Муж развернулся, глянул на жену совершенно серьёзно и, без нотки комичности, спокойно проговорил: — Вры. — Не вры! — Вры-вры говоришь. Ничего такого не вспомянаю. — Зато я вспомянаю баско! — громко ответила Томила. — Всё равно вры бузишь. Ты дролька моя. Гришь, лапал подруженьку? Да даже вусмерть косорылой, я бы так не поделал никогда. То явно была шутка, а ты до ней не доколупалась. Словно в подтверждение слов, пришёл ответ от Умилы. Томила выпрямила смятый экран, чтобы прочитать: «За что это прощать-то? Вчерась разве было что? Назубатил кто мне? Нетути. Победовал твой милош, пошутковал, на что я посмеялась. И вот всё. А о вонявках — да, чудны. Нано-вонявки это. Но вряд ли смартфон дельно их духмань волнующуюся распыляет. Хочешь, позже прибегу с ними?» Вадим разглядел сообщение, премерзко улыбнулся, отвернувшись. — Углядела? Ты вчерась вспомянаешь похуже меня. А Умила пусть прибегает… Побаландаемся. — Бронислава говорила, что ты лапал подруженьку мою… — неуверенно сказала Томила. — Хосподи! Да я обнял, как пришла. Дружелюбливо, не полюбовно. Неужель ты будешь верить малокососине? — Морду дальше! Не дыши душниной. Фу! Ну ладно, может, Бронислава свараканила слегонца, а я погорячилась. Только вот всё равно ты поднял на меня паклю, назубатился и не впервой! Навзбутенькал. — Вры. — Вадим подполз ближе, приобнял бёдра. — Сплошные вры бузишь. На тебе и синяков-то нетути, глянь, так — мутница. Я не маздырял, а только лишь поторкал. От любови. От садистской, круто-жгучей любови к тебе. Томила игриво взвизгнула, так как муж неожиданно поцеловал её в живот и тут же ниже, ещё ниже. Она вырвалась, слетела с кровати, как ошпаренная. Обернулась, стараясь казаться разозлённой, но не смогла сдержать улыбку: Вадим выглядел таким милым и игривым. Просто мужчина-праздник. От алкоголя его морда разбухла и потому стала щекастой, детской. — Всё было вры, всё вры! Прости меня, прости, — он согнулся, словно младенец, застонал. — Те мстить даже не надыть! Гляди, как костоломит, как херово мне. Бошка трещит, ох-их-ёх! А потому трещит она, что вчерась, даже косорылой, кокон я тебе оставил. Дролечка ты моя, ну прости! — Да прощаю! Прощаю! Не звонярь, не хочу, чтоб Бронислава вставала, хай спит. Прощаю. В последний раз. Теперь уж точно. Ты в лазаню дёшь? Вадим махнул рукой, мол, иди ты, и подозвал частично зарядившийся кокон. — Приёбывай! Томила приказала дому распахнуть шторы, за исключением комнаты Брониславы. Включить каскад света в цветочных углах, а ещё направить чистую одежду в душевую, куда и пошла, зевая, потягиваясь, ощущая себя дурой, но любимой. На столике у раковины уже лежали трусики-шорты, простая футболка и не менее простые штаны. Правильной формы гладкая дверь в аскетично выглядящую душевую открылась. Как только Томила оказалась внутри, полилась вода идеально выверенной температуры то в режиме «дождь», то в режиме «водопад». Настенные полочки прокрутились так, чтобы под рукой оказалось всё необходимое: мыло, скраб для бёдер, масло для тела, шампунь, скраб для кожи головы, маска, бальзам и пенка для лица. Рядом с последней баночкой покоилось кольцо, которое, стоило лишь к нему прикоснуться, высветило в воздухе голографию интерфейса и открытый диалог: «Нано-вонявки это. Но вряд ли смартфон дельно их духмань волнующуюся распыляет. Хочешь, позже прибегу с ними?» «В охотку». Во время чистки зубов ирригатором кольцо положила рядом, открыла голографию здоровья дочери. Все показатели в норме. Судя по пульсу, она уже проснулась. «Броня, доброе рано. Как ты? Выйдешь по обед?» Бронислава отвечала голосовыми, а не надиктованным текстом: — Рано. Ну, так-сяк. Не выйду. Можно я и поем в комнатухе? «Доча, я тебя три дня не глядела! Ну не можно доконно в комнаухе киснуть. Знаю, у тебя там школа, закадыги, но гуляй-то коды-нить. Ты хоть лызги гоняешь иногда? Почитаешь визуальные новеллы, кирелесишь в плейстейшен? Ну не можно в десять годков быть такой пустынницей». — Кирелесю когда как, но больше валяюсь. Не хочу неча. Мам, я наткнулась на обновления… Вы с отцом усё? Томила тут же зашла в «Услужение», отменила развод. «Нетути. Никаких обновлений нетути». Бронислава не отвечала. Томила вернула ирригатор в самоочищающуюся станцию. — Мам, ты мне наказ дашь? «Хосподи! Да по что?» — Я аркастая! — голос сорвался. — Я тыщу раз папу осержала, он дузлит много из-за того и опосля ходит душной и косорылой. Выпивуха! Это я его от бабёнчишки не оттащила, и он её веляно трогал, чмокал, как тебя. Я аркастая, мама! «Хосподи, Бронислава!» — Виноватая! «Броня, тише а ну. Ты ни в чём не виноватая. Папа обнимался с бабой дружелюбливо. Тебе задремалось. Чмокать тоже можно дружелюбливо. А что по атруте… я побазарю с ним, верь, в страстях его не ты повинна, не блазнись. Он пьёт, потому как выпивуха, потому как влюбовинку с атрутей. Не потому как бутусится с тебя. Всё баско». — Виноватая, — дочка отвечала шёпотом. — И я видала, как закадыки чмокаются, в дорамах видала всё. Папа чмокал как тебя. «Тебе погрежилось». Больше Бронислава не отвечала. Томила спеша позавтракала протеиновым коктейлем, так как уже опаздывала на работу, схватила баночку колы без сахара, кофеина и демонизированной в последнее время ортофосфорной кислоты. Когда зашла в спальню, увидела, что муж в коконе смотрит трансляцию дронокросса. Маслянистый душок перегара всё ещё витал в воздухе. — Воловатый день? — Угу. Как костоломит-то по пьянки, ты б подохла! Бошка не варит, не здюжу. Да и припоминаешь ведь: сегодня с мужиками баландаемся, да? — Вадим, недавеча ведь говорили, что живётся маломочно, что как бедняжки… — И? — Мужик ты, ты выробаешь. Мужик раскрыл морду кокона, высунулся по нос. Глаза мужика были то ли злыми, то ли смеющимися. — Дура. Допляшешься с речами такими! Мы не в двадцать первом веке! Припомни, кто оплатил полстоимости хаты? Чейная это кровать? Чейной это кокон? Кто колу покупал?! Томила глянула на баночку в руке, как будто впервые увидела. — И как-никак деньги… Воловатые дни кажду седьмицу берёшь. — Я дубарю, намантуливаю, высыхаю, выгораю. Право имею лызги гонять. Ты вобче домоватка, я ж не как ты, не из хаты, а выробатываю на улке. И ты припаздываешь. Глянь на часики. В самом деле, она опаздывает. Времени на бессмысленные споры нет. Томила зашла в блокрум, плотно закрыла дверь, обитую пробкой, приглушающей шумы, пенополиуретаном для основной звукоизоляции и термозвукоизолом для звукоизоляции изнутри. Прикрыла триплекс-окно, но, чтобы дышалось легко, запустила гибридную вентиляцию. Компьютер уже включился, открылся рабочий ресурс, поэтому отсутствие Томилы никто не заметил. Она работала «дата-уборщицей» — размечала плохие ответы на запросы пользователей и сортировала. Муторно, но несложно, низкооплачиваемо, но не так уж времязатратно. Включила на фоне старинный сериал «Королева Авалона» — тот, что без современной системы погружения, дабы не отвлекал. По первым двум сериям Томила поняла, это средневековая легенда с культурными тенденциями тридцатых годов прошлого века. Чернокожая чародейка Моргана убивает своего мужа-абьюзера — короля-буддиста Уриена и, захватив власть, стремится свергнуть сексиста и извращенца короля Артура, который (о чём догадывается только зритель) является её братом. Последняя просмотренная серия развивала в основном сюжетную арку Артура, что отлавливал сэра Ланселота, дабы поквитаться за совращение жены, но, при встрече, влюбился с первого взгляда и провёл с ним пятиминутную ночь любви. Томиле сериал казался наивным, реалистичным процентов на пять, но при этом милым — идеальный продукт своего инфантильного времени. А ещё она отождествляла себя с Морганой, хотя была против убийства мужа, ведь он ничего не сделал. Каждый может оступиться и ударить свою любовь, это статистическая норма, не убивать же за норму. Вадим тем временем отключил кокон, вернул в чехол-зарядку. Томила наблюдала за ним сквозь триплекс-окно. Надел игровой костюм последней модели, передающий не только тактильные и термические ощущения, но и порывы ветра, а также степень влажности. Вроде, под низ натянул игровые порно-трусы, делающие всё то же самое, но с акцентом на гениталиях. Вошёл в аньчан-комнату — ограждение не выше груди из мягких стен — и только после этого надел виар шлем. Ближайшие три часа он в другом мире. Идеальном. Томила поняла, что устаёт, когда совершила очередную ошибку в сортировке, за что получила штраф на стоимость заданий. — Блыкень… — тихо ругнулась. Свернула задания, открыла состояние дочери, которое словно не изменилось за пару часов, в том числе и положение тела. «Броня, до сих пор полёживаешь?! Ну нельзя же так. Ты пропускаешь школу?» «Я в школе». «Лёжа? Так нельзя, в школе надо сидя быть». «Зачем?» «Исконвек этикет таковой». Обновившаяся рабочая страница изрядно порадовала — штраф снят. Теперь можно не халтурить. «Мам, я до школы с кровати вабче-то вставала баландаться. И выдюжила, представляешь? Хочешь узнать?» «Бронислава, нетути. Мне дубарить надо, не гоноши». Работа продолжилась. Чернокожая Моргана тем временем разгадала тайный шифр от Святого Грааля, над которым тысячи лет величайшие умы ломали не шибко сообразительные головы. Восхищённые достижением, а вдобавок красотой, рыцари: индеец сэр Ивейн, трансгендер леди Кея, ещё не разобравший_аяся в себе Ламорак — стали признаваться королеве Авалона в любви. Ивейн нарисовал прекраснейший портрет и занялся любовью в средневековом джакузи. Кея целый день носила на руках, а ночью своим бородатым ртом заставила «напитанную нектаром розу раскрыться». Ламорак пригласил_а на прогулку в дремучий лес и повалил_а на стриженый газон. Томила страдальчески простонала. Отвернулась от экрана, посмотрела сквозь триплекс-окно на мужа, лишённого романтического лоска прошлого века — неумеренной либеральности. Обычного, даже не андрогинного, который сейчас, по грудь скрытый аньчан-комнатой, то ли дрался с чудовищами, то ли пытался их отодрать. — Милаш ли он мне? — термозвукоизол поглотил вопрос, не дал ему выбраться наружу. Наступил обеденный перерыв. У Томилы он проходил всегда в активной форме — после похода в туалет обязательно десять минут позаниматься на эллиптическом тренажёре, а потом уже приступить к самому приёму пищи. Несмотря на гостеприимство холодильника, плиты и гарсона, кухня казалась мёртвой. Металл и стекло, простота, самоподдерживающаяся стерильность. Даже федеральный ютюб не спас. Вся надежда была на семена шалфея. Недавнее открытие китайских учёных доказало (так уверяли журналисты), что шалфей — идеальный источник гормонов-нейромедиаторов дофамина, серотонина и окситоцина. Но почему-то сейчас это чудодейственное средство не помогало. Чай с этой волшебной добавкой казался мерзким, как и овощное рагу. В конце обеда неожиданно проснулся гарсон, умными конечностями открыл холодильник, положил в себя бутылку коктейля на основе абсента и поехал прочь. Торчащее стеклянное горлышко тихонько позвякивало, пока он катился по коридору. Когда посуда была загружена в посудомойку, гарсон вернулся. Без бутылки. Томила была в ярости. Когда она вернулась в спальню, половины коктейля уже не было. Злая, обиженная, раскрыла рот, но Вадим прервал её. Неадекватный, пугающий, потому что слишком радостный, с мягкой улыбкой и зажмуренными глазами, он подошёл и поцеловал. Прям как Ламорак поцеловал_а Моргану. — Мы премогли! — В глазах прыгали зелёные огоньки, да муж и головой был во власти зелёной феи. — Что? — Премогли! Он швырнул виар шлем на кровать и крепко обнял Томилу. Руки скользнули под одежду, шаловливые, знающие все укромные места. — Отстань, отстань, бессовестник! Не гоноши, не лапай, мне дубарить надо. — Дубарь. Пошли. Подубаришь, а я полюблю тебя вгладь. Не выкобенивайся. Вадим завёл её в блок-рум, усадил перед компьютером, а сам расположился под столом. — Дубарь-дубарь, тока повыше усядься. Стянул штаны, с себя тоже, и, подобно бородатой Кее, ртом довёл до экстаза — заставил напитанную нектаром розу раскрыться. Томила была счастлива. Жизнь прекрасна. До конца рабочего дня трудилась без жалоб. Сериал больше не слушала, он казался ей глупым. Прекрасный муж, который точно заслужил отдых, играл с друзьями, допивая коктейль. Когда Томила попрощалась с коллегами, Вадим был в самой приятной степени подпития — непосредственной весёлости. Да шутливости. — Ведала ли ты, чем петух от голубка разнится? Первой петухаться горазд, а второй — петушиться! Последовавший хохот смешил больше, чем сама шутка. Безудержное веселье прервало сообщение. Томила включила кольцо. Мягко отпихнула мужа, что лез целоваться. — Это Умила. Встретить надо. Обиженный голос Брониславы услышала ещё до того, как вышла в коридор. — Папа не хочет тебя зреть. Пшла! Пшла на улку! — Броня! Девочка обернулась, взлохмаченная, то ли испуганная, то ли озлобленная. Бледная, тонкая, почти прозрачная. Шагнула, забыв выключить разговорную панель. — Мама! Убери бабёнчишку, прошу, не надо её в хате! Не надо. Похерит она папу и тебя. — Броня! Что за арканье? Не давай нагонку гостю. Пшла вон сама! Девочка окаменела, превратилась в гневную статую. — Она не гостя, она… — на мгновение умолкла, не решаясь, но тут же взорвалась. — Шлюха! Безумывчивая шлюха! — В комнату! — древние, видавшие все ужасы двадцать первого века стены размножили крик, железобетон, обклеенный фосфоресцирующими обоями, пропустил истерику, чтобы все соседи могли насладиться скандалом. — Что ты бутусишься, что ты варакаешь?! Откудова награбастала только словечки такие?! Сломаю тебе интернет, маломочная сквернословка. А ну брысь! — Ма… — Бронислава задохнулась, пошатнулась от невидимой пощёчины. — Брысь! Догыкаешься мне тут! К удивлению, Бронислава не зарыдала. Лишь шмыгнула, обернулась к входной двери и шепнула: «Лисая шлюха!», после чего, зарычав, затопав от бессилия, побежала в комнату. Хлопнула дверью так, что пыль (чуть ли не со штукатуркой) посыпалась с потолка. Томила уняла дрожь и только после этого впустила гостью. Умила обняла подругу. Широко и искренне улыбнувшись, показала на разговорную панель. — Ты всё услыхала! Хосподи, Умила, прости! Хосподи! Вот ведь рожу-то бесстыдную надели. — Да не ломайся за мартышку свою, — «мартышку» произнесла чётко, громко; из комнаты Брониславы тут же раздался стук. — Не надыть. Я не звероватая. Томила отключила разговорную панель и, заламывая руки, уставилась на подругу: — Совестно-то как!.. — Да отпусти, я ребяток баско понимаю, — сказала бездетная Умила. — Ты уже поуспела забыть учение психологии школьное? Мартышка твоя ныне в годах, когда девушки нахально с матерью базягаются за любовие отца, быдто бабы взрослые. Но так уж делается, что меня она соперницой увидала, не тебя. По секрету скажу: мне это даже мелко льстит. Потому не в обиде. Пустяки. Множно мне выжидать ашо? Впустишь либо обувину опять снять надо? — Сними. Не успела полотёра за день починить. — Какая жалость. Ну, это походит на тебя. По дороге в спальню Томила, то ли из жалости, то ли в порыве искреннего восхищения сказала подруге: — Прям бабёшка. — Хах. Да и ты не шибко бабёнчишка. Умила была одета не по моде, почти что архаично — простое, без намёка на украшения, белое платье, да и небольшая сумочка в руках. Из тенденций последних десятилетий сохранилось лишь отсутствие бюстгальтера. Ей он, к слову, был не особо нужен. Когда подруги зашли в комнату, Вадим торопливо поднялся с кровати, открыл рот, чтобы поприветствовать, но на мгновение забыл слова. Он откровенно вылупился, не зная, куда бросить взгляд — на бурю рыжих волос, натягивающие белоснежную ткань соски или упругие икры без единого волоска. Платье оголяло Умилу сильнее самой наготы, ведь оставляло тайну. — Какие мы нынче краснокровые — решили быть графиней? — проговорил Вадим хрипло и как будто специально занижая тон. — А тогда я вам, графиня, отсалютую по-гусарски. — Что-то не вспомянаю, это из двадцатого века? — Умила захихикала, как девочка, подала руку. — Ну, отсалютуй. Вадим отстранил руку, притянул к себе женщину, напряжённый, как струна, и напыщенный, как индюк. Поцеловал в одно ушко, зарывшись в кудри. Женщина завизжала. — Фу! Ах! Что за вертошарик! Но не отстранилась, пока не поцеловал в другое. Томила, смеясь, подошла к мужу в надежде получить такое же приветствие. На неё посмотрели как на умалишённую. Кровати приказали сложиться в диван, на котором и расположились. Томила, Умила, Вадим — в таком порядке. — Бронислава поизнову арканится? Я слыхивал галдение ваше. Наказ ей дать надо! — Не надо! — слишком резко проговорила, почти выкрикнула, Томила. — Не надо. Дала уже наказ за то, что наборонила нам там, интернет ей сломаю, блок сетевой запущу. И хватит с неё. — Не хватит. — Хватит-хватит, — закивала Умила, улыбаясь. — Вобче, наказ давать мартышке не надо, неча жуткого не натворила девушка, лишь вжадобу на меня затаила, потому как я баскящная. — Смахнула волосы за спину. — За такое наказы не дают. К слову о вжадобе, я ж не прямо так явилась: больно-то мне надо на физиогномии ваши второй вечер пялиться. Вонявки принесла! «Сокровище змия». Томилочка, звонарить будешь. Из сумочки подруга вытащила хрустальное яблоко, по которому, огибая пальцы, ползал стеклянный червячок, вблизи оказавшийся гладкой гусеницей. Умила поймала её, отцепила — прорезиненные лапки дёргались в воздухе — и кинула в сумочку. Выдохнула. — Баско, но бесполезно. Лучше б голографию какую всунули. На чьи телеса брызнем? Я не душнилася ими. К слову, «Сокровище змия» различно не только на коже раскрывается, но на любой вещице. Душу вытянет из камня. — Погоди! — Вадим развернул свой телефон. — Запрошу гарсона прикатить нам трута. — Ты уже выхлебал пинты две! — возмутилась Томила. Умила положила ладонь на руку подруги. — Томилочка, не гоношись. Учёные давеча доказали, что мужики супротив трута устойчивей баб. Пинтой больше — пинтой меньше, к тому ж, под хмельком Вадимушка такой бессовестник ветляный. Не будем вечер херить. Я сама не против побухарить. — Сдаюсь! Но только одну бутылку. И только вина. После вина гарсон привёз шампанское, за ним — коньяк. Компания, так и не прикоснувшись к духам, веселилась, играя в «Шаблон» — выгружали полноразмерную голографию какой-либо картины с вырезанными героями, которых собой же пытались заменить. Позже вместо картин решили взять порно. Играли в основном Умила и Вадим, причём первая всегда втискивалась в роль мужчин, а второй бился об неё задом в роли женщин. Умила хлопала в ладоши и, смеясь, утирала слёзы. Муж веселел и тупел от алкоголя, то и дело выпадал из голографии, выкрикивая при этом: — Ой, как паздернуся щас! Когда «Шаблон» надоел, решили, припомнив приветствие по-гусарски, в античные «Беглы» поиграть. Бегователь был преимущественно Вадим, ведь сам того требовал. Натягивал маску для сна и шёл на хлопки. Подруги, задыхаясь, бегали по комнате, подзывали, а иногда, устав или забежав в угол, сдавались. Вадим ощупывал и пытался угадать, кто же его жертва. Тяжелее всего было определить Умилу — сколько бы сиськи ни мял, догадаться не мог. Вскоре, пару раз перевалившись за стены аньчан-комнаты, Вадим сам прекратил игру. Замученные, но радостные, все вернулись на диван, к духам, по котором снова ползала стеклянная гусеница — видимо, выбралась из открытой сумочки. — Какая прилипчивая козявка, — сказала Умила, отцепляя насекомое, подмигнула Вадиму. В самом начале щедро брызнули на запястье Умилы. Аромат, перебивающий даже алкогольный душок Вадима, заполнил комнату, пожрал кислород. Приторная ванильная булочка. Вадим, захлёбываясь слюнями, нанёс духи на шею под затылком и тут же засмердел вульгарностью — мускусом с выжигающими глаза специями. Томила, как и подруга, брызнула на запястье, растёрла. Слабая и невинная хвоя тут же растворилась, пропала, не успев раскрыться. — Хиловато, — подруга цокнула. Вадим, перепивший чуть больше, чем надо для «озорного настроения» смотрел, хмуро. — А если так? — Умила брызнула между грудей. Со слегка покрасневшей кожи повеяло засахаренной розой. Вадим глянул на жену с омерзением, как будто с трудом сдерживаясь, чтобы не плюнуть в лицо. И тут же нырнул в засахаренную розу. Умила завизжала, тщетно пытаясь отпихнуть мужчину, что зарывался ей в декольте. — Хоспади, отвянь! Ты выпивуха! Ахаха! Не щекотай! Да отвянь же, тута недалече твоя баба посиживает. Постыдись! Жена, убаюканная вином, хихикала и нисколько не ревновала. Вадима это взбесило. Нахмурившись ещё сильнее, он схватил руку Умилы, брызнул «Сокровищем змия» на локоток. Поцеловал. От смеха у Томилы текли слёзы. Брызнул под подмышку и тут же, чтобы не вырвалась, облизал. Подруга яростно кричала, Томила же начала хохотать. Ничего плохого она в «шутках» мужа не видела, хоть они и показались пошлыми, но лишь слегка. — Блыкень, матушку твою, отстань! Ты баламошной совсем?! — Умилочка, давай на губки тебе брызну. Я помяную, любишь ты, когда на губки. Умилочка! Женщина вырвалась, но Вадим зацепился за край платья, дёрнул. Не порвал, однако растянул. Умила зарычала. Томила с равнодушной весёлостью наблюдала, как муж повалил подругу на пол, прижал и наклонился к растянутым в оскале губам, сочным, красным из-за бальзама с перманентным пигментом. Всех троих привлекло рыдание. Бронислава, неведомо когда появившаяся на пороге комнаты, прижимала к глазам ладони и ревела. Задыхаясь, трясясь, как будто в припадке, прислонилась к раме автоматической двери. Растёрла слёзы, сопли и яростно, пускай пискляво, крикнула: — Шлюха! — Ткнула пальчиком в распластанную Умилу. — Лисая шлюха! А ты! Ты!.. Косорылой индюк-выпивуха! Вадим рванул, как дикий зверь, намереваясь придушить, убить собственное дитя. В одно мгновение протрезвев, Томила бросилась в его сторону, но муж побежал не к двери, а к столику, схватил бутылку и метнул в дочь, к счастью, максимально косо — попал в стену. Небьющееся стекло в разлагаемой обёртке оглушительно долбанулось, отлетело на пол, закружилось. Бронислава, удушенная рыданием, ослеплённая злостью, побежала к себе в комнату, топая, стуча по стенам. Хлопнула дверью. Тут же из спальни выбежала взъерошенная Умила, на ходу натягивая архаичную сумочку на по-архаичному оголённое плечо. Торопливо обулась, чертыхаясь под нос, и выбежала из квартиры, крикнув на прощание: — Сучьи нахальники, бляди! И тоже хлопнула дверью. Томила сидела на самом краю дивана и старалась не дышать. Дрожащими руками обнимала колени. Она прекрасно знала, в каком состоянии сейчас находится муж, а потому пыталась стать безликой мебелью, пустым местом. Вадим, скрюченный, как примат, ходил по комнате. Глянул бутылку зелёного коктейля, вина, шампанского, коньяка. Пусто. Поднял свой дорогущий виар шлем и, рыкнув, кинул в стену. Этот уже не был небьющимся, а потому разлетелся на сотни деталей по полу. Среди кусков пластикового корпуса ползала стеклянная гусеница, тщетно выискивая яблоко. — Бабло давай на водяру. Кольцо блеснуло, открылась голография. Томила зашла в «Кошелёк», но вдруг услышала рыдания дочери, тихие, не до конца заглушаемые железобетонной стеной. Сглотнула. Закрыла голографию и дрожащим голосом проговорила: — Не дам. Муж ждал этого. Подошёл, сжимая зубы до скрипа, дёрнул за волосы, скинул на пол. Взбесился, ведь она не издала ни звука, а лишь слегка приподнялась и повторила: — Не дам. Тебе… хватит. — Сука. Ёбаная пизда, блядь. Ты блядь! Он пнул её в колено, тут же сильнее — в живот. Томила согнулась, изрыгнула болезненный выкрик, который немного успокоил Вадима. — Бабло, блядь. Я мужик! Бабло давай. Томила с трудом встала на колени, упираясь в пол дрожащими руками. Бросила взгляд на кольцо. Отрицательно кивнула сама себе. — Тебе хватит. Он дождался, когда она поднимется, и сразу после этого ударил кулаком в лицо. Её отбросило на диван, словно болванку. Из носа заструилась кровь. Когда Вадим подошёл, Томила завыла и попыталась пнуть мужа, отпихнуть от себя, спастись. Зря. Тут же получила кулаком в скулу, а потом снова оказалась на полу — её грубо сбросили. Вскрикнула и ослепла от боли — пнули в грудь. С жутким криком зачерпнув воздух, заорала. Вадим продолжал пинать — в промежность, живот. Когда пинал в лицо, она захлёбывалась, разбрызгивала кровь и на мгновение прерывала крик. Это нравилось ему, но даже пьяный он понимал, что так может убить, поэтому останавливался и бранился: — Пизда! Балябная пизда, уродина, сука тупорылая! Сдохни, тупорылая сука! — И колотил по рёбрам. Так продолжалось долго. Наконец, запыхавшись, Вадим остановился, потный, злой, погрозил окровавленным кулаком: — Пизда, блядь! Приказал дивану разложиться в кровать, не раздеваясь рухнул на неё, некоторое время ворчал и ворочался. Пёрнул и захрапел. Лишь после этого Томила пошевелилась и взвыла, кусая губы. Стараясь беззвучно плакать, встала на карачки. Всё тело казалось загноившей болезненной раной. Каким-то чудом выпрямилась, но ненадолго. Упала, судорожно дёрнулась и выблевала вино с обедом на пол, затопив неустанно ползающую гусеницу. Как оказалась в кровати, не помнила. Последним осознанным действием был приказ кокону: — Приёбывай. Вскоре боль утихла, а Томила затерялась на дне океана, среди нитей водорослей и кустов взморника.

***

Оказалось, Вадим избивал Томилу не так уж сильно: проснувшись, нисколько не скованная, свежая, как огурчик, она потянулась, упёрлась ладонями во внутренние стенки кокона. Даже рёбра целы. Удивительно. Шнур капельницы давно отцепился, экран показывал общее состояние, пульс — как у восемнадцатилетней — температуру, сатурацию, циклы фаз сна. Заодно вес, жир, мышцы, костную массу в процентах. Новости, гороскоп и аффирмации на день: «Я самая любкая, я самая вертоголовая, всё будет баско у меня».