Солнце и Дурачина

Пепел плавно оседал на крупную гальку, практически сразу сжираемый неспокойным в этот вечер океаном. Антон в глубине души всегда был романтиком. Себе он давно признался, но предпочитал скрывать сей факт от других. Те близкие друзья, кому довелось услышать его пьяные рассуждения о первых лучах солнца на балконе после дикой тусы, кличили его заковыристым «эстет», с гадкой ухмылочкой растягивая последний слог. Антон каждый раз смеялся, но честно не догонял: ну вот чтобы понять, что что-то: явление, пейзаж или человек, пиздецки красивы, разве обязательно быть ценителем искусства?! Знать разницу между Мане и Моне? Шарить в композиции или уметь сочинять длиннющие метафоры сос мыслом? Шастун не имел ни малейшего представления об искусстве и уж тем более не собирался разбираться кто-там какой кисточкой в своё время мазюкал. Он и без этого мог решить, что красиво. Хотя Антон бы соврал, если бы сказал, что не силён в метафорах. В детстве он даже придумывал свои сюжеты для того или иного природного явления и пытался с помощью слов перенести красоту окружающего мира на бумагу. Шастун улыбнулся уголками губ своим мыслям и перевёл прояснившийся взгляд с тлеющей сигареты на горизонт, где океан поглощал солнце и, будто с ним заодно, всё радостное и светлое в этой жизни. А закат был ал… Парень иронично продолжил знаменитые строчки песни у себя в голове, уже увлеченный разглядыванием кровавых бликов на идущей сильной рябью воде. Закат на протяжении всей жизни, а особенно в малом возрасте, вызывал у Антона смешанные чувства. Если бы у него спросили (а жаль, что никто, блять, не спрашивает), с чем у него ассоциируется заход солнца, он бы не раздумывая ответил — смерть. Рассвет это начало жизни, закат — её конец, вот так просто. Завораживающая своей красотой гибель солнца сопровождалась чувством острой тревоги. Солнце уходило, забирая с собой дарующие тепло лучи и каждый такой раз для Антона был и его маленькой смертью. Будто с ним он терял какую-то часть себя, ту, что давала надежду и, может, отвечала в его теле за любовь. Только в детстве было страшно, Шастун даже плакал, когда летом величественные сосны на фоне жуткого марева становились чёрными, а над деревней сгущались сумерки и, Антон бы зуб дал, их можно было потрогать руками, настолько вязким становился воздух вокруг. И если в небе красный закат, то бесспорно Значит перерезал небу кто-нибудь горло. Шастун был рад, что хоть кто-то разделяет его ощущения. Каждый раз он пытался запечатлеть момент убийства на телефон, но раз за разом пугающая, истинная красота утекала кровью сквозь пальцы, оставляя его ни с чем. Даже по мере его взросления, «это» никуда не уходило, чем бы оно там ни было. Антон правда искал, что это такое, гуглил, но казалось, что так тонко природу заката ощущает только он. Пришлось с этим мириться. В конце концов, за закатом несомненно будет рассвет. Так было, так есть и так будет всегда. Солнце умрёт, но вскоре возродится и снова так же ярко засияет на небе, как ни в чем не бывало даря жизнь. Шастун вздрогнул, внезапно почувствовав спиной широкую грудь. Родные руки обвили его за талию, ладонями устроившись в аккурат на рёбрах. Провожая взглядом летящий на камни окурок, Антон не жалел: всё равно за всеми этими размышлениями он забыл делать затяжки. Острый подбородок устроился на его ключице и парень почувствовал своей щекой такое желанное тепло, исходящее от любимого человека. Хоть он не мог видеть улыбку Попова, Шастун чувствовал её кожей.  — Дурачина, простудишься же, — Арсений прижал его чуть сильнее к себе, без слов извиняясь за то, что напугал. — Ты сказал, ты на две минуточки. Мы заждались. Самолёт через три часа.  — Помню, — повернув лицо к Попову, Антон коротко прижался губами к его скуле.  — Не простужусь, ведь ты меня согреешь. Расплывшись в котячьей улыбке он отстранился, уместив свои руки поверх Арсеньевых, легко поглаживая.  — Дурачина, — улыбнувшись до морщинок в уголках глаз, Попов повторил своё шуточное оскорбление (сам дурачина: вот кто действительно будет душнить о различиях между Мане и Моне!!!) и клюнул коротким поцелуем Антона в щёку. Руки с талии исчезли: Арсений ушёл обратно к отелю, но Антон всё равно чувствовал призрачный и слабый, но уверенно согревающий жар от солнца, пробуждённого тёплыми ладонями в глубине его грудной клетки. Выпрямившись, Антон кинул последний взгляд на багряный шар, уже практически полностью утонувший в воде и улыбнулся — теперь у него есть своё солнце, которое будет светить даже ночью.