Двери и то, что за ними

      Холод бетонного пола сковывает обтянутые брючной тканью бедра. Гуляющий по коридору сквозняк касается оголившихся в сидячем положении лодыжек, и Санзу невольно ёжится. Прижимает колени к груди, зажимает между бёдер бледные, с мозолями на рёбрах указательных пальцев ладони, откидывает голову назад и прячет за сомкнувшимися пушистыми ресницами голубые глаза. Он ждёт.       В конце коридора раздаются шаги. Гулко отдающиеся в пустых пока ещё стенах, сперва одинокие, но затем перемежающиеся с шорохом ткани длинного пиджака о брюки. Санзу не открывает глаз, потому что это не тот, кого он ждёт здесь уже почти пятнадцать минут. Но ему думается, что сегодня цвет пиджака — красный.       — А, верный пёс уже здесь, — доносится до ушей Санзу, пока отщёлкивает три глухих щелчка дверной замок. В голосе — горькая насмешка пополам с разочарованием и щепоткой жалости, из-за открывшейся двери — запах искусственного, созданного обогревателем тепла, чёрного кофе, крепких сигарет, новой кожаной обивки и бессонных ночей. Санзу нравится запах. Он принюхивается, вздергивая кончик носа, чуть вытягивает голову вперёд, не открывая глаз. Греется, впитывая тепло, хочет попроситься войти внутрь, но остается на месте, потому что должен ждать.       Раздается болезненное, без следа насмешки фырканье. Дверь закрывается, и тепло исчезает.       Здание потихоньку начинает заполняться людьми. Их пока ещё немного, и снующие по коридору, они обходят Санзу за метр, — хотели бы и за больше, но в узком пространстве не могут себе этого позволить, — даже притом, что оружия у него при себе нет. Шрамированные уголки губ кривятся: он должен продолжать ждать, но это ему не в радость — тело потряхивает от отходняка и холода, а от бездеятельности в звенящей тупой болью голове появляются мысли самого разнообразного толка, по большей части самоуничижительные. Санзу это не нравится, и он, чуть отстранившись, стукается затылком о дверной косяк. Звон в голове становится чуть громче, мысли — чуть тише.       За спиной, сквозь дверное полотно, слышатся тихие шаркающие шаги. Санзу вздрагивает. Выходит, он ждал зря.       — Давно ты здесь? — спрашивает тусклый голос из-за бесшумно открывшейся двери. Санзу ловким движением встает на ноги и поворачивается лицом на источник голоса. Майки окидывает его усталым и тусклым под стать голосу взглядом тёмных глаз и обнимает себя руками, почувствовав тут же покрывшейся мурашками кожей в очередной раз пронесшийся по коридору ветер.       В чёрной одежде, обтягивающей его худое, маленькое тело, Манджиро выглядит настолько хрупким, что хочется прижать его к себе, хотя бы затем, чтобы закрыть от этого чертового сквозняка. Санзу отдергивает себя: он никогда не коснется Майки без разрешения. А разрешения за все время службы в Бонтен он ещё ни разу не получал.       — Я ночевал тут сегодня. Не знал, что ты придешь так рано, — бесцветным тоном говорит Манджиро. В его словах нет ни сожаления, ни попытки как-то оправдаться за чужое бессмысленное ожидание — просто факты, сухие и ломкие, как его голос. Приоткрыв дверь чуть шире, он делает шаг назад, освобождая путь. Санзу сразу тянется на тепло, но запах в кабинете Майки его пугает — здесь тоже пахнет бессонными ночами, как за дверью напротив, а ещё горечью, тоской, одиночеством и чем-то, чего Санзу боится, но перед чем преклоняется. Так пахнет сам Манджиро, и Санзу тянется, ведётся на этот запах как на ту единственную часть Майки, которую он может буквально впитать — кожей, одеждой, собой.       Майки не заговаривает с ним больше. Сбросив обувь, ходит по комнате, шурша голыми ступнями по мягкому ворсистому ковру, перекладывает вещи на столе, звенит ложкой в пустой чашке и шуршит упаковками от сладостей, отправляя их в мусорное ведро. Это заставляет Санзу нервничать — обеспокоенно вести плечами от ощущения, что что-то не так, с тревогой смотреть в окно и вслушиваться в доносящиеся из-за двери редкие звуки и голоса. Майки всего пару раз на памяти Санзу вёл себя так суетливо, и ничем хорошим это никогда не заканчивалось.       — Я уезжаю, — разорвав в итоге совсем неуютную даже для Санзу тишину, объявляет Манджиро. — Сделай себе чай, если хочешь.       Одно настолько не сочетается с другим, что Санзу нервно усмехается. Рукой проводит по карману жилетки в надежде, что там ещё осталось что-то, что можно проглотить вместо чая, чтобы перебило собой осевший на языке ужасный вкус тоски и разочарования. Санзу ненавидит чай. И ненавидит, когда хочется сказать что-то, но нельзя, даже просто потому, что он сам себя этого права лишил. Хочется спросить, куда, узнать, когда Майки вернется, хочется — как истинно преданной собаке — знать о хозяине всё.       Все кругом говорят, что Санзу — хороший пёсик. Вот только хозяину он не нужен.       — Ты можешь быть свободен… на сегодня, — вместо прощания бросает Манджиро, запинаясь на окончании фразы. Просовывает ноги в ботинки, накидывает на плечи пальто и выходит за дверь.       Предчувствие дурного усиливается. В карманах пусто, и Санзу шарит глазами по комнате, надеясь отыскать что-то, кроме стоящего на столике рядом с чайником и чашками алкоголя для посетителей. Если ничего не найдёт — придётся идти к Хайтани, а пока он роется в полупустом стенном шкафу, в ящиках стола, на самом столе, бесцеремонно перетряхивает немногочисленные бумаги и наконец находит в занятом единственной ручкой органайзере для писчих принадлежностей начатый блистер обезболивающих таблеток. Вкидывает их в рот одну за другой, разжёвывает, морщась от горького привкуса, и запивает гостевым виски прямо из горла.       «К Хайтани идти всё-таки придётся», — думает он, пока свернувшееся где-то в животе дурное предчувствие потихоньку отступает, заменяясь тупой, тяжёлой сонливостью. Санзу сворачивается клубочком в кресле Майки и бездумно смотрит в потолок потухшим взглядом голубых глаз. ***       Санзу открывает глаза от резкого удара распахнутой двери о стену. Слишком внезапное пробуждение тут же отдается в затылке тупой молотящей болью, на которую Харучиё реагирует тихим шипением.       — О, вот ты где, — раздаётся из дверного проема голос Рана Хайтани. — А мы тебя потеряли.       «Если «мы» — значит, и Риндо тоже здесь», — отупевше, просто чтобы заставить мозг работать, рассуждает Харучиё. «Помяни чёрта, он и явится» — это точно про братьев Хайтани, и все равно, что поминал не только что, а…       — Сколько сейчас времени? — выпрямляясь в кресле, спохватывается он. Голова после тяжёлого сна соображает медленно, Санзу хмурится, фокусируя немного плывущий взгляд то на Ране, то на Риндо, но затем бросает это занятие и закрывает глаза, снова откидываясь в кресле.       — Почти семь. Мы собирались уходить, но потом поняли, что не видели тебя ни разу за сегодняшний день, — отвечает Риндо. — Долго ты ещё будешь здесь сидеть? Не придёт твой драгоценный Майки. Он уже несколько часов как не в Токио.       Санзу вскидывается и морщится как от удара.       — Ты, конечно, никогда не отличался тактичностью, Ринни, — цокнув, закатывает глаза старший Хайтани, — но нужно же понимать, что нельзя вот так, с порога вываливать такие новости про нашего дорогого босса. Тем более его верному псу.       В последней фразе больше издёвки, чем искреннего сострадания, но Санзу на это как-то плевать.       — Где он? — сухо спрашивает Харучиё, привставая с кресла и направляясь в сторону Хайтани. — Если с ним что-то…       — Ничего с ним, — обрывает его Ран. — Просто свалил и всё. Он не только тебе ничего не сказал, вообще никому. Просто его в аэропорту видели, поэтому… — разводит руками вместо окончания фразы старший Хайтани.       Санзу тяжело сглатывает. Мир вокруг него в одно стремительное мгновение из блекло-цветного окрашивается в шумящий, с битыми пикселями монохром. По телу пробегает волна озноба, от которой становится невыносимо холодно — настолько, что приходится обнять себя руками, чтобы как-то запереть в груди остатки тепла.       Старший Хайтани смотрит на это, сузив глаза, и понимающе хмыкает.       — Пойдём, — кивает он в сторону двери. — Угостим тебя чем-нибудь, чтобы стало повеселее.       Ран выходит из кабинета первым, оставляя за собой шлейф из тяжелого, почти приторно-сладкого парфюма, вишневых сигарет и жасминового чая. Санзу покорно волочится за этим шлейфом, словно Ран — монаршая особа, и шаг вправо, шаг влево — немилость и что-то даже похуже смертной казни. Риндо — сзади, замыкает процессию, аккомпанируя шествию лязганьем толстых серебристых цепочек на массивных ботинках. Звон завораживает, заполняя черепную коробку, и когда Риндо закрывает дверь в кабинет Майки — не церемонясь, громко хлопая ею о дверной косяк, этот звук действует на Санзу как отрезвляющая пощечина.       Мир становится еще более тусклым. И схлопывается до одной единственной запертой двери за его спиной.       — Мы пришли, — возвещает Ран спустя пару десятков растянувшихся в вечность секунд. Подталкивает изящной ладонью незапертую дверь в комнату отдыха, включает свет, проскальзывает внутрь. Запах Рана сменяется другим — запахом лапши быстрого приготовления, окровавленных бинтов и антисептика для рук. Этот коктейль пробуждает в сознании Санзу что-то животное — он распахивает глаза шире, ищет взглядом Рана — тот копается в жестяной коробке из-под молочного улуна, достает из нее сперва шуршащий фольгированный пакет с чаем, а затем выуживает длинными пальцами прозрачный зип-лок с несколькими разноцветными таблетками.       — Такого ты ещё не пробовал, — обещает Ран, сжимая край пакетика средним и указательным пальцами.       Санзу молчит: он уверен, что пробовал всё.       — Почему ты такой неразговорчивый? — дуется старший Хайтани.       Подходит ближе, касается свободной рукой лица Харучиё. На его собственном расцветает улыбка — вроде бы беззлобная, но это же Ран — тот самый случай, когда за ангельской внешностью скрывается сатана.       — Хару, улыбнись, — капризно тянет он.       Ведет большим пальцем по нижней губе, чуть оттягивает уголок в сторону, обнажая ровные белые зубы. Санзу сжимает челюсти, скалится и рычит, но такая реакция лишь заставляет Рана довольно усмехнуться.       — Где твои манеры? Неужели хозяин не научил тебя, как нужно вести себя с людьми, а, пё-сик? — он мерзко растягивает это «пё-сик», припечатывая последний слог и надавливая на клык Санзу пальцем.       Санзу хочется отхватить ему этот чертов палец, но забыться, и как можно скорее, хочется больше, а для этого не помешает быть чуть более покладистым. Пушистые ресницы смыкаются, а голова опускается, демонстрируя покорность.       — Вот так, — вполне удовлетворяется этим Ран и награждает Санзу за послушание легким похлопыванием по щеке. Шлёпающее прикосновение холодной ладони больше отрезвляет, чем злит. — И кстати, — добавляет он, глядя на младшего брата: — раз уж Майки здесь больше нет, мы могли бы стать твоими новыми хозяевами, м?       Санзу начинает мутить: речь Рана — приторная до дрожи ужаса, как текучая патока с червями или утыканный портновскими булавками пломбир. И даже притом, что сам Харучиё — единственный из всех троих, находящихся в комнате, кто правда мог бы считаться отбитым наглухо придурком, принадлежать Рану Хайтани — даже Санзу кажется, что хуже этого мало что может быть.       — Мы будем хорошо с тобой обращаться, правда, Ринни?       Санзу даже не смотрит в сторону Риндо, но по улыбке Рана понимает, что тот если и не согласен на самом деле, то просто поддерживает этот фарс. Фиалковые глаза напротив удовлетворенно блестят, улыбка становится другой — брату он всегда улыбается искренне.        — Мы тебя не обидим, — продолжает Ран, извлекая из пакетика сиреневую, почти под цвет его глаз, таблетку.       — Иди сюда, — манит он. Впивается тонкими пальцами в лацканы жилетки и тянет Санзу на себя, отправляя таблетку в рот.       Поцелуй выходит слишком мокрым. Прохладный язык Рана сладковатый на вкус, и едва он переплетается с языком Санзу, его тоже обволакивает эта сладость — тошнотворная, химическая, будоражащая рецепторы. Санзу забирает её, вылизывая чужой рот, впитывает каждым вкусовым сосочком, проглатывает, не смыкая губ. Едва не давится, но справляется — Ран довольно хмыкает в приоткрытый рот и вознаграждает успешное движение кадыка в своей собственной, странной манере — смыкая пальцы на чужом горле.       Ран целуется хорошо. Ран целуется очень хорошо — настолько, что можно забить даже на неудобное положение из-за разницы в росте. Он красивый — действительно красивый, такой, что даже не хочется, целуя его, закрывать глаза. Но Санзу всё равно держит веки сомкнутыми. Отдаваться Рану Хайтани — нельзя. Пора с этим заканчивать, даже если кажется, что уже поздно.       Санзу разрывает поцелуй, и хватка чужой ладони на собственном горле становится сильнее, а прикосновения ощущаются объятиями колючей глыбы льда.       — Ты куда? — как будто совсем не удивленно спрашивает Ран.       — Не уходи, — мягкой поступью приближается к нему сзади Риндо, прижимается грудью к спине и обнимает для верности руками. — Братишка ещё не наигрался. Да и я бы не прочь на это посмотреть.       Риндо мягким движением вытягивает из-под пальцев Рана пакетик с таблетками, зажимает одну между зубов и скользит носом по щеке Харучиё. Младший Хайтани пахнет почти как Ран — ментоловые сигареты вместо вишнёвых, один на двоих парфюм и ополаскиватель для белья; жмется к его спине почти вплотную, кладет голову на плечо, тянет руку вперёд. Взгляд Санзу понемногу мутнеет и теряет фокус, но даже так он замечает, как темнеют фиалковые глаза напротив.       — Ринни, — шатко выдыхает Ран и тянется навстречу — всем собой. С тяжёлым выдохом жмется губами к губам Риндо. Размыкает языком суховатую шершавую кожу, тронутую приторной сладостью, зажатой между зубов, лижет их, забирая её себе, и отстраняется с горестным вздохом сожаления.       Риндо просто играет, и голова его, лежащая на плече Санзу, тяжёлая.       Ран жмётся снова. Влажными губами впивается в рот Санзу, вталкивает внутрь то, что прятал в своём, и с дурной усмешкой юркими движениями языка вылизывает шрамы в уголках губ. Санзу не сопротивляется — запах Рана, почти один на двоих с Риндо, смешивается теперь с разочарованием и злостью, и ему, на самом деле, ничего не стоит просто быть послушным — и сейчас, и когда его хватают под бедра, и когда сажают на обеденный стол, и когда, не совсем церемонясь, снимают с него брюки и бельё. Пальцы внутри, скользкие и холодные, слишком быстро в масштабах времени сменяются чем-то, что куда горячее и больше — Санзу реагирует на это лишь безразличием и позволяет Рану делать то, что ему хочется. Приятно ему вряд ли будет, но чувство заполненности всяко лучше чувства пустоты.       Не в пример размеренным толчкам внутри, реальность расширяется с неумолимой быстротой и обретает краски. Все вокруг вертится, и даже стол, на котором лежит Санзу, кажется, вот-вот исчезнет прямо из-под его спины — Санзу обхватывает Рана ногами, чтобы удержаться, вжимает его в себя, стонет. Ран качает головой, насмешливо цокает, не переставая толкаться, и, словно имеет дело с кем-то совершенно неразумным, мягко разжимает хватку чужих ног вокруг себя и кладёт их себе на плечи.       Санзу смотрит на фиолетовые волосы Рана из-под собственной липнущей ко лбу и лезущей в глаза розовой челки. Реальность его теперь — чужая душевная боль и фиалково-розовый мутный неон.       Ран с нажимом скользит ладонью по его лодыжке — никакой нежности или привязанности, механический контакт для удовлетворения потребности в прикосновениях. Фиалковые глаза смотрят мимо Санзу — на Риндо: когда их взгляды встречаются, Ран жмется к коже над резинкой носка губами и слегка прикусывает — всё так же не отводя глаз.       — Не хочешь присоединиться, Ринни? — сузив взгляд до деланно-насмешливого прищура, спрашивает он.       Риндо оценивающе смотрит, подходит к столу, на котором растянут Санзу, разворачивает к себе его голову, приспускает брюки и шлёпает почти вставшим членом по приоткрытым губам.       — Хороший песик, послушный, — хвалит Риндо, проталкиваясь сквозь разомкнутые губы и устраивая руку на затылке Харучиё. Братья впиваются в него пальцами почти синхронно — Риндо — в волосы, Ран — в бедра. От Риндо пахнет безразличием, от Рана — плохо скрываемой бессмысленной ревностью. Внизу живота что-то сворачивается в тугой узел. Реальность стремительно гаснет. ***       Происходящее дальше для Санзу — не более, чем обрывки — настолько хрупкие, что рассыпаются в черноту при любой попытке сконцентрироваться и понять, реально это вообще, или это просто очередной дурацкий сон.       Его тащат. Недолго, но не слишком осторожно. И в одном, и в другом ухе — гул отлетающих от стен голосов, принадлежащих двоим, но постепенно сливающихся в один.       Он вроде бы пытается вырываться, вроде бы пытается встать на ноги, и за «не рыпайся ты уже» бьет наотмашь, даже не видя, куда попадает.       — Да хрен с тобой, — сплевывая кровь из разбитой губы, бросает Ран, — оставайся здесь, если хочешь.       — Под хозяйской дверью тебе самое место, — насмешливо добавляет Риндо, и когда Санзу снова встречается с полом, беззлобно пинает его в голень носком ботинка.       Шаги удаляются, вместе с ними удаляется реальность, сперва сужаясь до узкого освещенного коридора, а затем превращаясь в сплошную пустую, холодную черноту. ***       Его снова тащат. Чьи-то незнакомые руки, хотя запах кажется знакомым, и голос, произносящий сквозь зубы: «Ёбаные Хайтани» — тоже.       Харучиё просыпается, когда за окном уже светло. Чувствует щекой прохладную, даже несмотря на шумящий в комнате обогреватель, кожаную обивку дивана, а пальцами — мягкий, словно плюшевый плед.       — Очнулся наконец, — раздается в паре метров от него. Ритм голосу отбивает почти беспрерывное клацанье пальцев по клавиатуре, и Санзу понимает наконец, где находится.       — Чёртовы придурки. Почему они не отвезли тебя домой? — спрашивает Коконой, скорее не Санзу, а просто задает этот вопрос воздуху. Санзу не уверен, что то, что происходило с ним, происходило именно в реальности и может считаться ответом, поэтому молчит.       Дико трещит голова и хочется пить. Он встает с дивана — медленно, чтобы не превращать боль в голове в агонию, делает пару шагов и запинается о собственные ноги. Его ловят за секунду до встречи с полом — сильные холодные руки. Он вспоминает эти руки — это они тащили его, укладывали на диван и укрывали пледом. Вспоминает и запах — тот самый, что чувствовал и тогда же ночью, и утром накануне. Хватается за чужое тело, жмется ближе, утыкаясь носом и губами во впадинку над ключицей. Коконой не отстраняется, только чуть вздрагивает — Санзу, сминая пальцами ткань незастёгнутой на верхние пуговицы рубашки, извиняющимся и полным внезапно вспыхнувшей привязанности жестом снова тычется в теплую кожу.       Коконой пахнет кофе, сигаретами и бессонными ночами. Санзу хочется остаться.