Проснись!

Это закончилось так быстро. Никто и не заметил. Вскоре Юра снова начнёт заниматься работой, ходил на собрания. Перестанет принимать всякую дрянь, вроде антидепрессантов. Только курить уже никогда не бросит Прекратятся истерики, и Косте не нужно будет выламывать дверь каждый раз. У него закончится депрессия. Он снова станет шутить, как раньше, будет пить пиво с Ильёй, встречаться с прочими уральскими городами, играть с Сергеем, заигрывать с Аней. Снова станет называть Костю Катюшей. Одним июньским вечером они с ним гуляли в сквере(в том самом). Костя даже смог взять его за руку, когда они проходили по узкой тропе. Юра пил из банки газировку, рассматривал деревья при заходящем солнце. -Слышь, Костян, погнали на площадку. -На детскую? - спросил Уралов. -А почему бы и нет? -Ну давай. Они пошли туда. Людей там почти не было, вечер, будний день, все едут домой. Пару мамочек с колясками, да бабушки с пятилетними внуками. Татищев залез на самые большие качели и крикнул: -Катюш, а ну раскачай! Костя подошел к нему. Оттянул за поручни назад. -Тебя сильно? -Как можно сильнее! -Хорошо. Отошёл ещё дальше и отпустил. Челябинску нравилось, Екатеринбургу тоже. Он иногда подталкивал его, и наблюдал, как колышутся чёрные волосы на ветерке. Пока качался, Юра ненадолго замолчал, наслаждаясь порывами ветра, и щебетом птиц. На детских площадках он не был почти пять месяцев. А когда и был, не катался, как ребёнок, а стоял и смотрел на других. Качели понемногу замедлялись. Татищев резко отпустил поручни и спрыгнул на землю. -Оп! Повернулся к Уралову. Тот немного не ожидал такого поворота и удивлённо глазел на Юру. -Чего смотришь? Пошли! -Да, я… А зачем ты так прыгаешь? -Чтобы веселее было! -А если вдруг ногу сломаешь? -Но не сломал же, Кать. -А своих детей ты так тоже учишь качаться? - просил Костя и вдруг осёкся. Он понял, что сейчас из-за его слов Юра снова может слететь с катушек. Но тот спокойно ответил: -Да, а что? Ног из них никто не ломал, и рук тоже. Только Серый один раз, но не из-за качель, а просто с дерева упал. Я ему говорил, что не надо лазать! Челябинск продолжал рассказывать про этот случай. Екатеринбург выдохнул. Юра снова весел, как раньше. Как же он его любил такого. Хотя, любого любил. -Как же хорошо, когда ты весёлый, - сказал Уралов, немного прерывая рассказ. -А? Ну да, хорошо…, - произнёс Татищев, - А ты чего грустный? -Я? Что ты, я нет. Так, просто…, - вздохнул Костя. Юра пожал плечами, достал сигарету, зажёг и закурил, пока они шли дальше. Вдруг он сказал: -Знаешь, Костян, вот мне Москва денег немного отдал, ну, которые Ханты-Мансийск у него выбил. Я даже не знаю, куда мне их деть. Наверное тебе отдам. -Мне? Зачем мне? - спросил Екатеринбург. -Но а мне зачем? -Ну…, - он задумался, - Потрать их на то, что бы ты хотел к себя построить. Челябинск поднял взгляд наверх. Потом сказал: -А мне, вроде, ничего не нужно. Забирай ты, ты лучше разбираешься. -Ну, хорошо, раз ты так хочешь. Они продолжали идти. Костя предлагал Юре кое-какие идеи, чем заняться в будущем, на что можно потратить бюджет. Юра слушал, на все кивал головой. Он так легко отказался от денег, выбритых не от кого-нибудь, а от Москвы. Просто Челябинск понимал, на то, что он хочет построить, никаких денег не хватит. Юра все ещё хочет снова отстроить Снежинск. От этой мысли он не избавлялся никогда, хоть и понимал, что это невозможно. Если кто-то собрался корить Татищева за то, что он быстро забыл смерть своей дочери, то окажется совсем не прав. Юра помнит. Помнит каждое мгновение этого часа. Просто он не показывает этого, оставаясь вечной душой компании в глазах своих друзей. Но его душа навсегда мертва. Его душой была Катенька. Яркий лучик его гребаной ненужной жизни. Ему никто не был нужен, кроме его детей. А её он любил больше всех на свете, был готов на всё, ради того, чтобы вернуть её. Челябинск пытался добиться у столицы разрешения на восстановления. Тот был непреклонен. Татищева удивляло, как он выдал хоть какие-то средства(видимо просто не знал, для кого они). Но раз эта сумма ничем не поможет, Юра её даже не примет. Теперь об этом Челябинск думает лишь тогда, когда остаётся совсем один. Плачет, бьётся головой об стенку, накуривается почти до потери сознания, мечтая лишь о том, чтобы снова увидеть свою дочь. С ним в одной комнате плачет ещё один человек. Катенька всегда рядом. Она видит страдания отца. Видит, но ничем не может помочь. Только сидит рядом с ним, пытается обнять, но не может, руки сквозь проходят. Льёт чёрные, как его синяки слёзы на пол. Смотреть на это Снежинску больно. Поняв, что она никак не сможет ему помочь, Катюша перестала появляться в этой квартире. Не потому, что не любила отца. Просто дух страданий здесь гложет и её. Но она всегда рядом. Она была рядом, когда Юра с Костей ходили гулять. Катя шла рядом с ними, вспоминая, как они гуляли втроём в былые времена. Смотрела, как Челябинск качается на качелях, а это «А ну, раскачай!» говорила она, когда ходила с папой на площадку. Юра это помнил. Он помнил всё. И самое плохое и самое хорошее. Сознание рисует ему образ мёртвой Кати во снах, где он безудержно кричит «Проснись! Проснись! Проснись!» И снова и снова мечтает о том, чтобы восстановить все утраченное.