"Та женщина"

      Та женщина писала его молодому господину всегда аккуратно в последний четверг месяца, неизменно начиная словом «Племянник!». Никогда «Дитя мое» или хотя бы «Дорогой Сиэль». Собственно, это строгое обращение и стало для дворецкого семьи Фантомхайв поводом заподозрить ее. Мелочь, на которую никто, кроме него, не обратил бы внимания, - и еще ее запах.       Человеку трудно утаить секреты от злого духа, тем паче если это секреты с душком. Гнилую сердцевину, столь старательно скрываемую людьми за улыбками и манерами, выдавал запах, который не перебить никакой благоухающей лжи. Как пахнет убийца? Запах, как правило, резкий, металлический. Он мог быть окрашен разными оттенками индивидуальности - чуть отдавать неостывшей окариной, позеленевшей старой медью или толченым стеклом, но суть от мотива преступления не менялась. Дворецкий считал этот запах вульгарным - в том, чтобы одно человеческое существо лишило жизни другое, он не находил ничего необычного: трагическая случайность, приступ безумия, неосторожность, необходимость - слишком много незначительных предлогов могли привести к убийству. Истинные же душегубы по призванию, те, кто злодействовал, будучи полностью в своем уме, и кого не неволили обстоятельства, были столь же редки, как и источаемый ими жженый аромат многократно закаленной стали. А от нее исходил именно такой.       Та женщина, конечно же, мечтала о том, как уничтожит его. Дворецкий мечтал о том же самом. Может быть, ей даже удастся его немного удивить - он хотел быть заинтригованным. Игра в любовников вносила известный пикантный привкус в его будничные занятия, а отвращение и вызов, с какими ему отдавались, служили пряной приправой к пресной предсказуемости запретного романа. Вот почему в вопросе собственного убийства он предоставил той женщине полную свободу действий. Возможно, она покончит с ним, одним уколом насадив его сердце, как мотылька, на стержень шляпной булавки? Нет, он слишком незначительная фигура, чтобы получить красивую романтичную смерть. Тогда наемный убийца? Вряд ли, ни к чему вовлекать в эту уютную семейную междоусобицу посторонних. Яд? Пожалуй, способ столь же женственный, сколь и безотказный. Несчастный случай? Очередной пожар? Выстрел на охоте? По неведомой причине враги в него предпочитали именно стрелять. Почему бы и нет? Современные револьверы - надежное и доступное оружие. Однако знатоки твердили, что искушение страстью - еще надежнее и обходится совсем недорого.       Впрочем, он раскусил ее намерения не сразу. В конце концов, разве не может особа женского пола взбеситься от вожделения к нему, не имея при этом в виду далеко идущих коварных планов? В особенности если принять во внимание, сколь охотно ее увлеченность доказывалась по его требованию и без оного. А их первое, полное треволнений объяснение, во все время которого, как это ни забавно, не было произнесено ни полслова - хватило и действий, ммм... С некоторых пор он невольно усмехался, когда подавал молодому господину ужин, - в том самом месте, где обычно ставилась хозяйская тарелка, кем-нибудь наблюдательным могла быть обнаружена спрятанная под льняной скатертью царапина - след, оставленный на безупречной полировке каблуком леди, когда дворецкий, несмотря на сопротивление, опрокидывал ее на спину, причем сближение не представило для него затруднения: женщины, даже если пребывают в уверенности, что находятся во всеоружии, обречены проигрывать определенного рода битвы.       Лучшая защита чести британской подданной - не взращенная с младенчества добродетель; не кастовая система, приучающая мужчин трепетать перед ярлыком «порядочная дама», а та сводящая на нет любые проявления интереса скука, которую они умеют подмешать во все занятия, требующие хоть какого-то проявления чувственности. Но его не обманывали ни потупленные глаза в ответ на приглашение шире расставить ноги и наклониться вперед, ни плотно сжатые губы при попытке воспользоваться ее ртом, ни потоки упреков «ах-нет-я-не-хотела-оставьте-меня» в самый неподходящий момент, когда проще и уместнее придушить ее, чем свои порывы. Вот только та женщина не позволяла себе терять время на благоглупости, называемыми «правилами приличия». Она была слишком занята тем, что пылала - не так, как спаленный Нероном Рим, и не как испепеленный пекарями Лондон, но как воинственный пожар Трои. Дворецкий всякий раз слегка удивлялся, как ей удавалось притянуть к себе столько взглядов, всего лишь появившись в комнате. Джентльмены, от мала до велика, как правило, тут же начинали смотреть ей рот и плясать под ее дудку, а дворецкие... что ж, их дело с самого начала было помалкивать и повиноваться.       Противоположности притягиваются, но они противоположностями не были. Постепенно он выяснил о той женщине все, что могли сообщить светская хроника и приватная переписка, но чего-то недоставало - основания, по которому эта драчливая кошка, шипя и скалясь, позволяла ему хватать себя за загривок и дергать за хвост, искала с ним встреч, невзирая на прорывающееся сквозь все преграды благоразумия стихийное, инстинктивное отторжение. Умение ненавидеть - их фамильная черта, в этом Фантомхайвы достигли совершенства, но все же дворецкому все чаще и чаще казалось, что объектом антипатий является не он. Эти сомнения так и не развились бы в настоящее прозрение, если бы не почта, приходящая в последний четверг месяца, разбирать которую и скармливать пламени после прочтения ему приходилось согласно приказу.       Письма, отчеты, контракты - бумаги на столе молодого господина никогда не переводились. Он, конечно, перепоручал их дворецкому, и тот великолепно справлялся, но, как неоднократно подчеркивалось, дела семьи - это дела семьи, и тут молодой господин не доверял никому. Он ни за что на свете не позволил бы своему слуге узнать о существовании маленькой переплетенной в желтую кожу тетради, с предосторожностями переданной ему прежним управляющим, если бы не забыл ее под кипами нудных тетушкиных писем. Покоробившаяся по краям бумага все еще немного попахивала дымом трехмесячной давности. Дворецкий перевернул несколько листов. Все оказалось так просто! Несколько строчек на одной странице разворота и несколько колонок цифр на другой. Надо же, такие пустяки, как несправедливо поделенное наследство, майорат и долговые расписки, способны породить столь искренние, восхитительно кровожадные чувства - чувства, иссушающие фамильное древо, подтачивающие невинность... и вызывающие демонов.       Дворецкий не спешил разоблачать ее, даже имея на руках все доказательства - о, он пока еще не натешился ни ею, ни своим молодым господином. Осознание того, что они вели себя как герои какой-нибудь бульварной книжонки о даме из общества, увлекшейся слугой, склонным к подлости и предательству, чья низость будоражила ее пресыщенное воображение, все это время его подспудно раздражало, однако теперь он уверился, что удастся вывести сюжет на более изящную стезю. С каждым новым днем он находил все большую прелесть в том, как истово та женщина стремилась завладеть всем, что принадлежало графу Фантомхайву, и крайне предусмотрительно начала с самого драгоценного. Они продолжали сходиться к (взаимному, надо полагать) удовольствию, сплетая свои помыслы все теснее. И пока им обоим - и демону, и дворецкому - нравилось нарушать клятвы верности нанимателю ради личной прихоти, они промолчат, чтобы, запуская ему в плечи ногти, та женщина бросала ему в упрек снова и снова - как всегда:       - Когда же ты наконец подстрижешься?