Поход

…Они шли и шли, и за их спиной оставались пустые города, полные желтого ветра и странных теней. Они шли, и перед ними расстилались серебряные степи, и огненные реки вились по ним, подобно змеям, и новые города, окруженные крепостными стенами древнего камня, возвышались по утрам перед ними, и не было ключа, способного отворить их врата. И они обходили города, и двигались дальше, и каждый закат в их пути был озером крови, и каждый рассвет был как золотая труба, и ночи были временем звездного покоя, а дней не было. Они шли так долго, что уже не знали, куда идут, но они помнили о своей цели. Она была сильнее их, вместе взятых, она горела в головах невыносимее, чем жжет «Morsmordre», выжигаемое на живой коже предплечья, она разрушала и она же скрепляла, не позволяя им упасть и навсегда остаться среди ковыльных, пыльных, дальних пространств, расположенных в тех местах, о которых не знают ныне живущие и забыли живущие прежде. …Они забывались сном после полудня, когда золотой диск поднимался в зенит, выжигая лазурь и раскаляя песок и нагревая ветер и заставляя все живое признавать свое господство и запрещая поднимать глаза на господина. Они прятались в мелких оврагах, сухих и колючих, под бедной тенью кустов, забывших свое предназначение зелени и пропитания. Ветер сбрасывал иногда в овраг щепотки пыли, и кусты роняли скрученные узкие листья, и они попадали за шиворот, и смешивались с потом, и втирались в кожу, и она становилась красной и зудела, сколько ни вытряхивай рубашку. И тот, чьи волосы цвета пустыни были стянуты в длинный хвост, отчаянно матерился сквозь слезы, а тот, что шел с ним, говорил что-то едкое и злое, но это не имело никакого значения. …И каждая переправа была как переход через ад, и первая казалась битвой со стихией, и третья — невозможным подвигом, и предпоследняя — просто работой, которую необходимо выполнить, а последней все не было и не было, и день за днем преодолевали они огненные реки, и падали на том берегу, и приходил закат, и золотой диск становился малиновым, обманчиво обещая вечернюю прохладу, и они поднимались и залечивали свои и чужие ожоги, и шрамы уже не успевали затягиваться, оставляя свежие багровые, недавние розовые и давние белые следы, и трехцветная татуировка оплетала их тела, подобно лозе, оплетающей каменную стену. И они забыли о существовании дождя, о существовании воды и о существовании иных рек, но помнили о радуге. Радуге, которая вспыхнет над новым миром. …И все, кто шел, летел, полз, прыгал и скакал, шли, летели, ползли, прыгали и скакали им навстречу, и никому не было с ними по пути. Навстречу им проходили ведьмы с магнитными глазами, и пепельные птицы летели над их головами, и малиново-алые птицы летели следом, и золотые небесные орлы летели на юг, а они двигались на север. И змеи ползли им навстречу, коралловые и угольно-черные, и преграждали им путь, и поднимали головы, и тогда один из них смотрел в неподвижные глаза гадов серебряным взглядом, и второй из них говорил с гадами, и те кивали, покачивая раздвоенными языками, и когда первый отпускал их взгляд, уползали на юг, а они продолжали путь на север. Белые волки шли им навстречу, и белые гиппогрифы, и всадники в белых седлах, и никому на белом свете не было с ними по пути. Но эти двое продолжали идти на север. …И они изменились, и стали подобны прочим жителям этих мест — ватранам и кочкевникам, максаулу и тарханам. Их губы растрескались, и окрасились кровью, и стали солеными, а потом высохли, и снова растрескались, и снова высохли, и снова растрескались, и стали подобны незаживающим ранам, а потом — узким щелям. И такими же стали глаза под двойным напором ветра и солнца при поддержке песка, и трудно было различить, какие из них прежде были изумрудными, а какие — серебряными. И кожа их стала как глина, красно-коричневой и грубой, иссеченной плетью ветра, опаленной плетью солнца и омытой, как кислотой, водой семижды семи огненных рек. …И когда один начинал ругаться, и бить кулаком по земле, жесткой, как собственная ладонь, и кричать, что надо вернуться, вернуться и забить на все, и послать всех, и поиметь всех вместе с этой долбаной гоби, второй сидел молча, и смотрел, и слушал, и взрывался наконец, потому что не в его характере было долго молчать, и тоже ругался, еще громче и злее, потому что это была его вина и его миссия, но так уж получилось, как получилось, и теперь ничего нельзя было исправить, и ничего — изменить, и их было двое, и они шли на север, и на следующее утро под ногами была трава. …Была трава, и ничего в мире не было похожего на ее зелень, ее свежесть и ее сладкую горечь. И хотя был рассвет, и злой зной поднимался над миром, и идти было нужно, и прятаться было нужно, но они упали на бедную, чудную, пыльную траву и заснули, и пламя, которое могло бы сжечь сердце, стало всего лишь золотом на голубом, безобидным и блестящим, добрым и щедрым, не господином мира, а его хозяином, который позаботился о бедных путниках и расстелил им постель, и далеко за полдень проснулись они, и, забыв все, счастливо рассмеялись, и улыбнулись солнцу, и погладили траву, и были счастливы вместе с ней, но трава росла сама по себе, а у них была цель, и они простились с травой и пошли дальше, к зеленым кустам, укрывшим реку, и эта река была — рекой, и прозрачно текла в ней вода, и была она холодной, как лед, и сладкой, как мед, и они нашли тропинку, ведущую к самой воде, и пили ее, как олени, наклонившись к воде, и только небо отражалось в текучем зеркале, а путников не было там, и они не удивились этому, потому что это был не их мир, а мир, в котором их не должно было быть никогда, а они были, и наслаждались его водой, его покоем и его сладостью. …И, перейдя реку, они встретили ночь между двух рек, на холодном песке древних холмов, и реки плескались по обе стороны, а над головой блестела звезда, и была она такой же, как дома, и дом был так же далек, как она, и ясные звезды отражались в темной воде. И когда они проснулись утром, им показалось, что вокруг расстилаются поля бесконечной росы, и восходит солнце, и радуга встает над ними, и цель достигнута, и можно никуда больше не идти. И деревья, растущие из древних корней, возвышались над ними, и яблоки, падающие в руки, светились и пахли розами, и лотосы цвели в реке, и маки колыхались красными покрывалами под ветром, хотя ветра не было, и тянулись, тянулись яблочные дни. И теперь уже тот, чьи волосы были как черное пламя, а взгляды как ножи, проходящие сквозь стекло, говорил, что он не может уйти, что здесь его дом, и он закрывал глаза и смотрел на солнце и видел тех, кто ушел раньше них. А второй снова матерился, зло и печально и отчаянно, потому что боялся, что не сможет, не сможет, ни за что не сможет… И бил наотмашь по щекам, и его спутник не выдержал, и тоже ударил, и получил в ответ, и они дрались посреди яблочного рая, плача оттого, что каждый был прав, и оттого, что боль одного была болью другого, а правда была у каждого своя. И ни один не помнил, как они встали и вышли из круга холмов и из круга деревьев и из кольца рек, и позади остались яблочные дни и никогда больше не повторились, и они не жалели об этом. …И звезды были наверху, а они шли своим путем, и никто не встречался им, кроме бледных птиц с окаянными глазами и ангельскими голосами. И с каждым днем становилось холоднее, и облетали листья, и в ажурности голых ветвей синело небо, и желтела трава под ногами, и чернела земля, и однажды утром выпал снег, и он был белым. И ударил ветер, и дыхание севера было равнодушным и испытующим, жестоким и злобным, и бесконечно холодным. И тот, в чьих глазах сияла зелень яблочных садов, обернулся и спросил своего спутника, пойдет ли он с ним дальше. И тот, чьи глаза сияли снежным серебром, ответил — у меня нет другого пути, только вместе с тобой. И руки их нашли друг друга, и они вместе ступили на снег, и снег замел следы. …И день за днем шли они, проваливаясь в снег сначала по щиколотку, потом по колено, и лед в ладонях рассыпался жемчугом, и вокруг струились дни серебра, и когда встречались им обломки деревянных храмов, то ни единого гвоздя не было в них, и они разводили огонь, и горький дым поднимался к небу, затмевая свет чистой звезды — единственной, что была с ними днем и была с ними ночью, но они не замечали ее. И дорога вела их выше, и небо звало их, и все чаще падали они, натыкаясь на камни, скрытые снежным покрывалом, и загустевшая от холода кровь медленно и неохотно сочилась из ран, и слезы застывали на щеках, и ветер вонзал в них десятки серебряных стрел, и губы снова трескались, и замерзали, и были солеными от крови, а щеки солеными от слез, и белые поцелуи мороза покрывали их, и не помогали бальзамы и заклинания не помогали, потому что это был иной мир, и им не было в нем места, а они — были. Они были, они шли, и все продолжался их поход, и горы стояли кругом, как безмолвная стража, и голубые снега лежали вокруг, и воздух был прозрачен и чист, и северный ветер вернулся домой, и небо становилось ближе. И холодная бесконечность убивала их души, и они снова ругались, и снова дрались, растрачивая те крохи сил, что оставались у них, но это было необходимо, чтобы чувствовать себя живыми. К ночи же они выкапывали в сыпучем снеге нору, и забирались в нее, забивались, и забывались, и дыханием отогревали руки друг друга, и сердца их бились в одном ритме, постепенно замедляясь, когда они засыпали, обнявшись, а души их становились единым целым и, подобно радуге, горели над их временным приютом, и немногие оставшиеся из их друзей видели во сне эту радугу и улыбались во сне. …И когда прошло много блистающих дней, и они поднялись выше, и еще выше, и выше звезд, и выше солнц, и небо стало на расстоянии вытянутых пальцев, и там они увидели перед собой стены цвета ночи, за которыми скрывался не тот, кто сложил их, но тот, кто был им нужен, и под мостами кружил черный ветер, и земля была покрыта гарью, и нафталиновый запах смерти и вечной жизни стоял над безднами. И они улыбнулись друг другу, и губы их снова растрескались, потому что уже отвыкли улыбаться, и не было страха в их сердцах, и не было в них печали и зла, и не было горечи. А потом они взялись за руки и поднялись над камнем и снегом, и понеслись вверх, к стрельчатому окну темной башни, и врезались в стекло, и, в осколках и свежих порезах, опустились на пол и снова улыбнулись, потому что изумление, подобно пламени камина, бушевало в красных глазах того, кто стоял перед ними. Изумление и страх, и видеть это было приятно, но некогда было наслаждаться, мгновения были слишком драгоценны, начиналась битва при закрытых дверях, и враг уже поднимал свое оружие — перо феникса, и именно поэтому в тандеме его противников ведущим был не тот, кого пророчили все, а другой, чью силу концентрировала и направляла кровь дракона. «Adelfo…» — твердо и звонко произнес темноволосый, кладя руку на плечо спутника и сжимая его, как будто от силы этого сжатия зависела та сила, которую он передаст ему для решающего удара, как будто от этого зависела судьба мира, зависшего на волоске, и судьба всех миров, зависших на волоске, и судьба тьмы, и судьба света, и это было правдой. «…svordis», — закончил второй сдавленным голосом, и стены покачнулись, и покачнулся их временный хозяин, бывший лишь гостем, и вертикальные зрачки в красных глазах дернулись и чуть расширились, и палочка выпала из его длинных бледных пальцев, и тогда те, кто вышел на битву, подняли свое оружие вместе — кровь дракона и перо феникса — и вместе произнесли Смертельное заклятие, и глаза их были ясны, и изумрудный свет залил черные стены, и вырвался из окон, и его увидели те, кто бродил в полях, и поняли, что настало время вернуться домой. …А над черной башней бушевал вихрь, и ревел, и рвал камни в клочья, и заставлял рушиться вечные стены, потому что мало что в этом и в иных мирах могло устоять против Заклятия Меча, и Меч крушил все, что было на его пути, и дрожали горы, и содрогались бездны, и снег становился пламенем, и свет звезд стал прерывист и несмел. И единственной неподвижной точкой этой плоскости, постоянно менявшей угол отражения, был серебряный диск в центре циклона, впечатанный в черный пол, и к нему бежали под рев урагана те, кто его вызвал. И, добежав, остановились на ходуном ходящем полу, потому что диск не превышал двух сложенных вместе ладоней, и нельзя было удержаться на нем двоим. И они посмотрели друг на друга и улыбнулись — каждый своим мыслям. И тот, чей цвет глаз был ненадежен, как мартовский лед, протянул руку для прощания, — поняв, зачем его отправили в этот поход и чем он должен для него завершиться, и, принимая это, поскольку не было для него иного выхода. И тот, кто мог обрести яблочный рай, сжал его руку так крепко, как будто опять хотел передать ему свою силу, только вот сил уже никаких не оставалось даже на самое простое, не говоря уж об укрощении вызванного ими урагана, но нужно было сделать еще одно, последнее, самое последнее дело, теперь уж точно — самое последнее. «У меня нет другого пути — только вместе с тобой», — негромко произнес он, глядя в глаза тому, чьи глаза были как серебро в звездную ночь, и вой урагана, и грохот рушащихся гор, и расколовшийся небесный свод не смогли заглушить его слов. И его спутник услышал их, и возмутился, и изумился, и произнес что-то повелительно-ругательное, указывая на серебряный диск, и темноволосый покачал головой, и тогда второй смирился с его упрямством, как смирялся всегда, и крепче сжал руку друга, и пол под ними дрогнул, рассыпаясь тысячей тысяч осколков, и ноги их лишились опоры, но они не разжали рук и не отвели взглядов, и бездна равнодушно приняла миллионы черных камней и две сверкающих искорки жизни, и для нее они были одним и тем же — пищей и игрой, и они падали меж ледяных стен, и небо становилось все дальше, но они не разжимали рук и не отводили взглядов, и каждый видел в глазах другого — небо и дом… …И когда через несколько дней черная пыль осела, и белый снег занес ее следы, и утих ветер, и встало солнце, — над белыми горами, от края и до края, мостом меж мирами, ликующим многоцветьем, формулой счастья, подобной луку, знаком вечного торжества жизни выгнулась, вспыхнула и засияла бесконечная радуга…