Возвращение

Дин натирает полиролью свою «Импалу», доводя ее крылья до зеркального блеска. А Сэм о чем-то думает, стоя к нему спиной и молча уставившись на помятую рекламную жестянку «Хот-доги со скидкой». Все, как обычно. Вот только Дин знает, о чем думает Сэм, невидяще глядя на эту чертову жестянку. Не о хот-догах, уж точно. И даже не о скидках. Умный мальчик Сэм прикидывает, как можно расторгнуть нерасторжимый договор. С демоном. Два раза в неделю (а то и чаще — регулярность зависит от количества поглощаемого Дином «Будвайзера») старший брат объясняет младшему, что на происходящее нужно плюнуть. Вот так — смачно. И растереть. Дин уже два месяца так делает. Он же не просто так пошел на перекресток. Он туда пошел ОБДУМАННО. Пусть Сэм в это и не верит. И контракт он заключал обдуманно. И он понимает, что год — это мало. Это очень мало. А что, ему кто-то выбор предлагал? Ну, то есть, выбор, конечно, был. И он его сделал. Сам сделал. Сегодня Сэм — оттуда, через год Дин — туда. Целый год. Мало, что ли? Ах да, уже ведь решили, что мало. Но если провести его с пользой… Дин так и делает. Вечер — утро, пиво — кофе, девицы — демоны… Что может быть лучше? Если бы еще Сэм не утыкался невидящим взглядом во всякие подходящие и неподходящие поверхности… — Сэм! — кричит Дин из-под капота. — Сэмми, дай отвертку! Тот, естественно, не слышит. Дин использует ненормативную лексику. Сэм вздрагивает и приносит требуемое. — Какого черта? — орет Дин, вылезая из-под капота и выпрямляясь. — Какого черта ты… Сказано — дай отвертку, значит, н хрен тут мировые проблемы решать! Сэм смотрит на него, прищурившись, разворачивается и, ни слова не говоря, уходит в мотель. Дин еще минут десять изображает занятость, потом снова матерится, бросает злополучную отвертку об асфальт так, что та подпрыгивает мячиком, и идет следом. Сэм стоит у стены и сморит куда-то в район самой дешевой из всех дешевых репродукций, якобы украшающей стену номера. — Эй, Сэмми! — зовет Дин. Они давно негласно условились, что плакса в семье — Сэм. На самом деле Сэм плачет не чаще Дина. Выходит — почти никогда. И Дин совершенно не представляет, что с ним, плачущим, делать. — Сэ-э-эм! — снова зовет он. — Сэ-э-эм! — кладя руку на плечо. Сэм поворачивается и быстро, чтобы Дин не успел рассмотреть его, прячет лицо где-то у брата на плече. Всхлипывает, и Дин чувствует, как по его шее сбегает горячая капля. Он осторожно обнимает Сэма, похлопывая по спине. Э-э… парни ведь не могут долго… так себя вести, правда? Наверное, правда, потому что Сэм вдруг прекращает всхлипывать и отчаянно шепчет: «Дин!». И целует его мокрыми губами куда придется: в глаза, в щеки, в губы… и снова в губы — совсем не по-братски. И прижимает к себе, как в детстве — потерянного и чудом вновь найденного плюшевого зайца. А ошеломленный Дин не сопротивляется и не отстраняется. Потому что… потому что это все равно, что оттолкнуть только что спасенного из-под машины щенка, благодарно лижущего руку. Он ведь любит Сэма… любит… любит. Он любит его так нежно, как только может, — так, что перехватывает сердце от страха причинить боль. Сэм засыпает, счастливый, с опухшими от слез веками и все еще солеными губами. Как ни странно, Дину не спится. Проворочавшись с полчаса, он осторожно выбирается из-под руки Сэма. Черт с ним, со сном. У него и так осталось слишком мало времени. А ему нужно еще найти способ расторгнуть треклятый договор. Ведь теперь Сэм без него точно не сможет. А Дин не привык бросать тех, кто без него не может.