Больше, чем открытка

      Фестиваль Иродори для Син Цю прошёл прекрасно. Он повстречался со своими читателями, которые с упоением разглядывали новенькую печать в своих книгах, встретился с Люмин и Паймон, которых не видел с праздника Фонарей, и они же познакомили его с другими выдающимся личностями. Однако сегодняшний день принёс намного больше радости, чем предыдущие. Даже если суммировать все восторженные возгласы фанатов и открытия, совершенные в компании новых знакомых, то это не сравнится со счастьем Син Цю, когда он увидел перед стендом книг своего дорогого Чун Юня, что приехал сюда этим утром. Конечно, сначала Син Цю было неловко признавать то, что он не рассказывал парню о своей второй личности писателя. Но оказалось, что Чун Юнь на него не в обиде и понимает его страхи. И так они провели весь оставшийся вечер вместе, гуляя по ярким и цветным улочкам города, преобразившего после долгих лет закрытых границ, и вернулись в свою комнату поздно ночью, когда луна и звёзды светили ярче фонарей.       — Юнь-Юнь, ты говорил днём, что приготовил для меня какой-то подарок. Не подумай, что я о нём только и мечтал всё время, но интерес, скажу честно, никак не хотел исчезать, — с хитрой улыбкой сказал Син Цю, сидевший на кровати рядом с Чун Юнем.       — Ох, подарок… Знаешь, я думаю, что он тебе не сильно понравится, — робко произнёс Чун Юнь, перебирая пальцами подол куртки.       — Ну что за глупость ты говоришь! Мне понравится всё, что подарит мне мой любимый Чун Юнь, — сказал Син Цю и положил щёку на белое плечо.       Поддавшись искренности янтарных глаз, Чун Юнь глубоко вздохнул, достал из сумки сложенный листок бумаги и передал Син Цю. Тот развернул его и увидел лицо человека. Портрет был сделан не мастерской, но старательно рукой. И хотя профессионал мог бы сказать, что в некоторых местах пропорции не соблюдены, но Син Цю по особенностям глаз, носа, рта и по цветовой палитре смог с первых секунд понять, кто изображён на рисунке. И от этой догадки его сердце забилось чаще.       — О Архонты, а я и не знал, что ты умеешь рисовать. Ты тоже ведёшь двойную жизнь, Юнь-Юнь? — игриво спросил Син Цю, прижимаясь крепче к экзорцисту-художнику.       — Н-нет, что ты! Я просто иногда зарисовываю всяких демонов к себе в книгу, вот и научился немного, — затараторил Чун Юнь, покрасневший от такой реакции на его работу. — Тебе правда нравится?       — Конечно, мне очень нравится! Почему ты думал, что я отреагирую иначе?       — Ну, сначала я так, конечно, не думал. Я хотел тебе показать, что я тоже умею хотя бы чуть-чуть рисовать. Но сегодня я увидел, как тебя нарисовал Альбедо, и решил, что лучше не буду тебе это показывать.       Да, Син Цю помнил, как Чун Юнь удивился работе господина Мела, на которой был изображён Аои но Окина. Тогда юный писатель подумал, что его парень восхитился красотой работы. Как оказалось, кроме восхищения было и чувство поражения.       — Чун Юнь, посмотри на меня, — Син Цю повернул горячее лицо к себе. — Когда Альбедо работал на картиной, то он думал об Аои но Окина. А ты думал обо мне, когда рисовал. Альбедо создаёт свои работы ради искусства. Ты же сделал это для меня. Поэтому я ценю портрет, сотворённый твоими руками, в миллион раз больше, чем самые большие и точные из всех возможных, потому что именно этот был сделан с любовью ко мне.       И так, чтобы не быть более многословным, Син Цю потянулся к губам Чун Юня, чтобы через действие показать, как в нём самом кипит любовь, раз он ещё не сложил поэму о ней.