Больной ребёнок

      — Но нас же отстранили от занятий!       — Вас отстранили от уроков. Тренировки никто не отменял. Бегом разминаться, я не буду вас ждать!       — Эй, Микаса! Вставай, ну!       — Отвали, Саша… — пробормотала девушка, с усилием разлепляя глаза. Свет был ярким — слишком ярким для лампочки в подвальном помещении, где размещались казармы кадетов. Режуще ярким.       — Вставай, нам влетит за опоздание!       Вставать все же пришлось. Тело неприятно ломило, чуть болела голова. Все же не стоило вчера закатывать такую истерику… Она, наверное, просто слишком долго плакала, да и устала — они ведь не спали ночь, шлялись по слишком сырым для конца апреля улицам в свете фонарей, а потом их сразу загнали на уроки, сказав ждать наказания за выходку. Удивительно, что Леви ее не прибил. Он так злился… Она и правда его подвела. Его и себя. Не надо было идти со всеми. Побыла бы белой вороной, ну и что… Не в первый раз же. В прошлой школе ее вообще ненавидели, потому что мамы не было у нее у одной.       Ребятам еще и пришлось ее выгораживать, клялись Эрвину, что она пыталась их отговорить и вообще совсем не виновата — испугались, когда Леви увел ее одну, а потом не выпускал из кабинета едва не до самого вечера. Они попытались потом расспрашивать, но Микаса заверила их, что все в порядке. Все ведь действительно в порядке?       Чтобы окончательно проснуться, пришлось плеснуть в лицо холодной водой, но неприятная ломота никуда не ушла. Саша уже натягивала форму, что-то жуя. Стоило Микасе выйти из душевой, в руки тут же сунули бутерброд.       — Жан принес с завтрака, — не отрываясь от пуговиц на рубашке, Саша подпрыгнула на одной ноге, устраивая ногу удобнее в тугом ботинке. Микаса кивнула. Аппетита не было, но она вгрызлась в чуть черствый хлеб автоматически.       Парни ждали их под залом — опаздывать, так всем вместе — и видимо Леви уже был внутри, потому что никто не спешил переговариваться. Саша на ходу забирала растрепанные волосы, Микаса куталась в куртку — в коридорах было холодно, да и на улице шел непривычный для ее родного города холодный дождь с редким снегом.       Леви смерил кадетов взглядом, не став заморачиваться с приветствиями, выразил одним выражением лица все свое недовольство их опозданием и непроходимым идиотизмом в целом и кивнул на татами.       — Разминайтесь, сегодня в парах. Йегер и Браус, Аккерман и Кирштайн, Спрингер и Арлерт. В зале тишина. Я вернусь через две минуты.       Пары были стандартные, они работали так каждый раз, но Микаса могла поклясться, Леви закатил глаза, произнося фамилию Жана. Ну не мог же заметить, что Жан к ней цепляется? Позорище…       Ягодицы и бедра неприятно саднило, поэтому она предпочла разминаться стоя. В глазах нехорошо мутилось, но это, скорее всего просто давление — погода меняется, скоро обещали потепление, вот и голова мутная. Еще и наревелась вчера на год вперед… Всю рубашку Леви промочила. А он ведь брезгливый. Ужас, ну что за день… Почему нельзя об этом просто не думать и забыть? И чего она вчера так расслабилась? Надо было просто вытерпеть, извиниться и уйти, а не бросаться на шею дяде, не льнуть к любому подобию ласки, как недолюбленный ребенок. Леви наверняка считает ее слабачкой после всего этого. Разочарован…       — Аккерман, оглохла? — длинные пальцы вцепились в предплечье и развернули. А стоять, привалившись к стене, было так хорошо… — Работаем, я сказал.       Отлично. Еще и здесь облажалась. Так, надо взять себя в руки, надо собраться.       Жан смотрел на нее с каким-то странным беспокойством.       — Ты нормально себя чувствуешь? Такие щеки красные… Может, отпросишься?       — Нельзя, — оборвала Микаса резко, уже автоматически вставая в стойку. — Что мы отрабатываем, защиту?       — Нападение, капитан же только что говорил… — Жан чуть прищурился. И с чего Эрен взял, что у него лицо лошадиное… Нормальное лицо… Так. Собраться.       — Тогда нападай.       Жан обычно бил сначала левой рукой, а потом по ситуации, и Микаса не могла ожидать, что он начнет не слева, а справа именно сейчас. Разумеется, это не было для нее оправданием, когда она пропустила простейший удар еще и не очень большой силы.       — Внимательнее, Аккерман, — тут же прилетело в спину. Черт, ну почему вот конкретно сейчас Леви смотрел именно на нее…       Хотя он на всех смотрит, зал-то небольшой. И все равно — черт…       — Давай ты понападаешь? — тихо-тихо предложил Жан, не ожидавший явно тоже, что Микаса даст себя ударить.       — Делай, как начали.       Защита Микасы дала трещину снова уже через несколько минут — Жан пригнулся, уходя от ее локтя, и с силой толкнул ее плечом в корпус. На ногах она устояла, но пошатнулась сильно, позволив парню нанести еще один удар в голову — предупредительный, а потому легкий.       — Меняйтесь, — дернул их Леви, как-то неожиданно появляясь совсем рядом. Встал за спиной у Жана, скрестив на груди руки, но смотрел, слава всем Ками, на спаррингующих рядом Армина и Конни.       Микаса сжала кулаки, со всей возможной силы зарядила Жану в локоть, попыталась пробить моментально поставленный по ходу следующего удара блок коленом, но неловко пошатнулась, завалившись на парня сильнее, чем ожидала. Жан устоял, придержал ее, сделав вид, что все же блокирует какую-то из атак.       — Ты как? Точно в порядке?       — Продолжаем.       Она успела провести еще несколько маневров, прежде чем Жан неудачно для нее увернулся от атаки, и она не полетела на пол мимо него прямо под ноги Леви.       Но все стало неважно, когда от удара об, казалось бы, мягкое татами зашумело в голове и потемнело в глазах, а к горлу подкатил привкус едкой гнили.       — Микаса!       — Аккерман, подниматься не собираешься?       Голоса доносились как сквозь толщу воды и странно западали.       Пахнущие резиной руки потянули ее верх, и она вяло моргнула, щурясь от бьющего в глаза света солнца из окон. Жан ощупал ее лицо, так хорошо нависнув сверху и прикрыв от раздражающих глаза лучей, что-то обеспокоенно пробормотал, и тут же лба, а потом и горящих щек коснулись ледяные пальцы.       Практически на автомате Микаса попыталась подняться, но ее удержали в горизонтальном положении. Потом шум вообще исчез, остался только неприятный свет — она будто оглохла. Было бы неплохо еще и ослепнуть…       Кто-то поднял ее на руки. Дядя. Это дядя. Его руки, его дыхание, его плечо, в которое она неловко уткнулась гудящей головой. Он держит ее крепко, очень крепко, и прижимает к себе, перехватывает под коленками. Он уже носил ее так. Точно носил. Когда она слишком уставала на тренировках летом и падала без сил, доведя себя до предела и вымотавшись, или когда она сильно ушибла ногу и не могла идти.       Потом все снова поплыло — уже не перед глазами, а где-то внутри головы…       …- Сильный жар, воспалены лимфоузлы. Скоро будет кашель, если уже не было.       — Молодцы, погуляли. Полюбовались на снежок. Нравится результат?       — Леви-сан, мы…       — Что вы не хотели плохого, я уже слышал. Все, выметайтесь отсюда. Сегодня тренировка отменяется, а завтра в это же время, и не вздумайте опоздать. Брысь, я сказал!       Микаса тихо хрипнула, попытавшись вдохнуть глубже, и над ней мгновенно замелькала тень.       — Ханджи, не дергайся ты, — откуда-то слева и сверху велел Леви. Его тени видно не было. — Воды дать?       — Ага.       К губам приставили край влажного стакана, и Микаса тут же глотнула теплой воды, скривившись, когда по горлу жидкость с глотком прошлась будто наждачкой.       — В лазарет ее или оставить у тебя?       — Оставляй. Лекарства все или будет что-то еще?       — Слушай…       Голоса отдалились — или Микаса провалилась глубже в сон после того, как глотку стало царапать от жажды чуть меньше. Потом опять была непроглядная темнота и стало очень жарко. Кажется, она уснула, но устала от сна только больше.       По пробуждении она обнаружила сидящего на краю кровати Леви с книгой, почти кромешную темноту и реденький свет ночника на тумбочке с его стороны. Было холодно и очень душно, волосы неприятно липли к лицу и шее, а простыни — к спине и ногам. Из одежды на ней было только белье, на голове лежала едва теплеющая повязка. На тумбочке у светильника стояли какие-то маленькие коробочки, миска с водой, пустой стакан и кружка чая.       — Если проснулась, надо попить и сменить постель. Вся сырая, — донеслось от Леви, и Микаса перевела взгляд на его слабо высвеченное из мрака лицо.       — С-сколько времени? — голос был слишком сиплым, в носу неприятно давило, дышать было тяжело. Ребра казались такими тесными…       — Понятия не имею, около двух ночи скорее всего. Когда Ханджи приходила в прошлый раз, была половина первого. До утра больше не прискачет, — Леви сместился, отложив книгу, наклонился к ней, подхватил под плечи, чуть приподнимая. — Пей, он уже не горячий. Ребенок, пей, слышишь меня?       От чая пахло малиной и календулой, от теплых пальцев — лекарствами. Когда явно подслащенная жидкость в кружке закончилась, мужчина вернул посуду на место, а ее аккуратно приподнял вместе с одеялом.       — Но я сама могу… — дернулась было Микаса. Леви отрезал:       — Тихо.       И девушка была ему благодарна, потому что на одном телодвижении силы закончились, и, если бы не держали сильные руки, она бы упала ничком на пол. Ее усадили в то самое кресло, в котором совсем недавно шлепали, покрепче завернули в одеяло. Леви быстро стянул с постели простынь, вытащил откуда-то из темноты свежую подушку уже в наволочке, потом одеяло. Вернулся к Микасе, выпутал ее, несопротивляющуюся, из влажного пододеяльника, снова перенес на кровать.       Сил на стыд не было, вдобавок стало еще холоднее, поэтому Микаса слабыми руками держалась за горячее даже сквозь футболку и пижаму тело, позволяя раздеть себя окончательно.       Потом запахло спиртом, и ее устроили полусидя на кровати. Голова будто медленно плавилась от накатывающего изнутри жара, пока тело продолжало подрагивать от холода в ознобе.       — Терпи, будет неприятно, — ровно сообщил Леви, судя по звуку, выжимая что-то в оставленный под кроватью таз.       А потом лодыжку обдало будто льдом, и Микаса дернулась, тихо застонав. Руки Леви все еще были горячими, но они держали влажную, источающую запах спирта тряпицу, от которой по телу расползались волны мурашек.       В последний раз ее обтирала сётю мама, еще лет в шесть. Отец не считал такой способ лечения научным — он был врачом и предпочитал отпаивать ее лекарствами до посинения, пока температура не спадала.       Когда Леви закончил, она уже подрагивала от холода, тихо сопя. Ей помогли натянуть явно не подходящую размером футболку, укутали в одеяло, снова уложили на лоб прохладный отрез и дали воды.       — Спи, ребенок, — коротко велел Леви, снова устраиваясь у нее в ногах. — Если температура не спадет, разбужу через час, и выпьешь еще одну таблетку.       Она прикрыла глаза на секунду, чувствуя, что вялый от жара разум слабо пытается протолкнуть в сознание что-то важное, и уже засыпая поняла, что надо было узнать, где будет спать сам Леви, если она на его кровати.       За ночь ее выбрасывало из сна еще несколько раз. Сначала придушил гулкий скребущий кашель, и Леви поил ее чем-то терпко пахнущим травами.       Потом растущий жар в груди сдавил и не дал уснуть, стало тяжело дышать. От накатившей стылой паники Микаса забыла, как шевелиться, поэтому когда теплые руки обхватили плечи и подняли с подушки, а голос над ухом почти приказал «Дыши», ее била крупная дрожь. Она жалась к Леви, сбито выдыхая, и все еще чувствовала мерзкую липкую пульсацию где-то под грудью, и снова ее поили чем-то теплым, пахучим и сладким, потом заставили выпить таблетку и уложили обратно, поправив подушку.       Когда Микаса проснулась снова, уже от нестерпимых позывов на низ, Леви обнаружился рядом, на другой половине кровати, спящим на боку лицом к ней, и, стоило ей пошевелиться, тут же открыл глаза.       В последний раз уже светало — она приоткрыла будто присыпанные песком глаза, закашлялась, отерла лицо слабой рукой. Дядя наклонился к ней, коснулся губами горячего лба, мимолётно проведя рукой по темным волосам. Микаса поежилась в одеялах под внимательным взглядом.       После пришлось снова переодеваться, ждать, пока Леви сменит постель, а потом глотать воспаленным горлом что-то горькое и тягучее, судорожно запивая теплой водой.       Едва не до полудня она спала спокойно, только почти постоянно слышала свое же хриплое дыхание. Приходила Ханджи-сан, но будить ее не стала, только ощупала холодными руками тело, измерила температуру, тихо сказала Леви что-то неуслышанное сквозь сон и ушла.       После обеда температура скокнула вновь, и Леви вышел на несколько минут, сославшись на то, что нужно попросить Оруо-сана подменить его на тренировках сегодня, завтра и, возможно, послезавтра.       Ее мучал жаркий бред в неясных туманных снах, изредко прерываемый какими-то мелкими деталями реальности.       Вот она ругается с отцом, тот кричит, ударяет рукой по столу, запрещает все на свете, а потом уходит на работу, обозвав ее дурой, а она собирает вещи, глотая злые слезы, ищет накопленную с редких карманных денег небольшую сумму, собирает рюкзак и оставляет под ковриком ключи от дома. Потом в окне поезда мелькают какие-то фигурки, и она слышит голос Ханджи-сан, говорящей о лекарства и уколах.       Вот ее собственные слова о старании, вот Леви держит ее за руки, стоя за спиной совсем-совсем близко, показывает, как правильно держать удар, а потом поправляет ее стойку, проверяя, насколько крепко она держится на ногах. Держится она некрепко, и еще час они тратят на то, чтобы довести до идеала только одну позицию, потому что Леви все находит и находит изъяны, но в итоге Микаса идеально держится и получает в награду короткий удовлетворительный кивок. А вот он говорит, что нужно попить и укладывает ее голову себе на локоть.       Вот Микаса падает в раскисшую от дождей землю, Леви стоит над ней и коротко велит встать, а потом поднимает сам, когда Микаса даже не реагирует на его слова от усталости. И вот он стоит у зашторенного окна — Микаса видит только его силуэт.       Вот она с силой впечатывает кулаки в обитый угол стены, отрабатывая удары, из-за спины несется замечание «Четче. И жестче.», а вот ее ломает над кроватью с тихим кашлем и рвотой, и перед глазами все плывет от головокружения.       Под вечер все прекратилось, и Микаса просто лежала под одеялом, слушая треск камина, который непонятно зачем был вообще, если каждую комнату давно снабдили батареями. Леви возился с чем-то за столом, периодически поглядывая на нее поверх бумаг. Рядом с ним стыл ужин, от которого девушка благополучно отказалась, и так ощущая легкую перманентную тошноту.       — Дядя? — тихо окликнула она, поворачивая голову.       — М? — поднял глаза от какого-то отчета Леви, тут же ловя почти осторожный взгляд.       — Вы попросили, чтобы нас не исключали?       — Нет. Я ожидал, что вы вылетите. Эрвин принимал решение без меня. Зато тебя можно поздравить, проболеешь все отстранение. Вот так обычно все и работает. Сбегали вы шестеро, получала ты одна, температуришь тоже одна. Жизнь несправедлива, ребенок, привыкай. Постарайся уснуть. Я скоро закончу.       Она не могла встать еще почти три дня, два из которых провела в полубреду, кашель не проходил еще дольше, а носом она шмыгала изредка до сих пор, но из комнаты Леви ее выгнал только после того, как Ханджи трижды все перепроверила и убедилась, что девушка полностью здорова.       Пару раз за этот срок мужчина угрожал ей расправой, один раз свою угрозу выполнил, и Микаса снова оказалась на его колене с оголенным задом и была вынуждена стерпеть несколько десятков малоболезненных, но очень стыдных шлепков, после чего ее все равно заставили сделать все, чего так не хотелось. Не то чтобы она капризничала, Ками упаси. Просто Леви мог терпеть безосновательный отказ один-два раза, а на третий не посчитал нужным даже слушать отговорки и последующие писки. Микаса затаила обиду, но та прошла по итогу без каких-либо следов.       После всего она уяснила несколько вещей.       Во-первых, с ней готовы были без споров носиться, практически не отходя, и терпеть любые вещи, обычно приводящие брезгливых людей в состояние нервной дрожи, и это грело душу. Дядя ведь действительно не оставлял ее почти ни на минуту, особенно в первые несколько дней. Хотя ворчал. Много ворчал.       Во-вторых, она любила черный чай. Не то чтобы она часто его пила до этого… Но теперь, похоже, будет.       А в-третьих… Она ненавидела весну. Во всех ее проявлениях, с этим чертовым мокрым снегом и с этими чертовыми идеями о прогулках в частности. И не преминет сказать об этом Эрену в ближайшее время. Потому что больше на такие авантюры она была не согласна. Спасибо, хватило одного раза.