Мизерикордия

— Вы можете приказать мне, Ваше Величество. Внутри клокочет ярость вперемешку со страхом. Эдуард повзрослел и, очевидно, распробовал вкус власти. Если он вздумает воспользоваться ей в полной мере, кто сможет ему помешать? Даже более опытные и зрелые политики не могли устоять перед искушением, что уж говорить об Эдуарде? Я постоянно твержу всем подряд, что он отличный король и в полной мере осознает степень своей ответственности перед страной, но в глубине души знаю: он всего лишь подросший мальчишка, значительно больше подверженный порывам собственной чувственности, чем доводам разума. — Вы можете приказать мне, Ваше Величество, и я, как ваш верный подданный, не осмелюсь ослушаться. # Даже то немногое, что сейчас хорошо, норовит испортиться. Теплое июльское солнце приятно согревает кожу. Я просыпаюсь поздним утром в спальне гентеровского дворца, которую по праву считаю своей, и долго лежу в постели, не открывая глаз. Хозяин непрестанно пребывает в Рьяне, не в силах и дня провести без своей обожаемой невесты, так что его загородный дворец в моем полном распоряжении. К сожалению, на весьма ограниченный срок. Вашество чувствует себя все хуже и хуже. К кашлю, мучающему его, прибавляются приступы удушья, которые он уже не в состоянии скрыть от окружающих. Я по-настоящему пугаюсь, когда кардинал впервые не отвергает услуг лекарей. К сожалению, они мало чем помогают. Утверждают, что Дэвид болен не чахоткой, а вот чем — сказать не могут. И все их усилия ни к чему не приводят, он худеет и кашляет, кашляет, кашляет. Все чаще в церковных кругах звучат слова, произносимые шепотом, и оттого еще более страшные. «Дотянет ли до осени»… «Если Господь не смилостивится»… Я им не верю, не хочу верить. Никто не умирает так рано. То есть, умирают, конечно, и даже в более молодом возрасте, но только не Дэвид! Несмотря на собственные утверждения (все менее и менее убедительные), покинуть столицу надолго я не рискую, но позволяю себе крошечные каникулы. Кардинал, верный своим принципам и не простивший меня, преемника видеть не желает, и я пользуюсь этим, чтобы перевести дух и немного отвлечься от гнетущего беспокойства, преследующего меня в Рьяне. Так было всегда: чем ближе подступают призраки болезни и смерти, тем сильнее я тянусь к жизни и радости. Раньше я неоднократно упрекал себя за это, считая стремление получить удовольствие в тяжкие времена признаком душевной черствости. Со временем понял: любой нормальный здоровый человек, даже сопереживая больному, имеет право на некоторое время отгородиться и вдохнуть глоток воздуха. Просто не все могут озвучить и принять это. Идеально вышколенные гентеровские слуги давно изучили мои привычки и не зашторивают высокие окна на ночь. Солнечные лучи свободно проникают в комнату, лаская все, до чего могут дотянуться. Я переворачиваюсь на живот, подставляя согревающему свету обнаженную спину, болтаю в воздухе ногами, словно мне лет десять, и нет на свете никаких тревог. На завтрак будут жареные яйца с тончайшими хрустящими кусочками бекона и слегка подогретое молоко с шоколадными кексами. Об этом расторопные слуги тоже позаботятся. А после завтрака я отправлюсь праздно шататься по окрестностям или, может быть, поохочусь немного. Планам суждено измениться, но не в худшую сторону. Когда я, едва запахнув мягкий дорогой хозяйский халат, спускаюсь в столовую, там уже восседает Его Величество собственной персоной и с вожделением разглядывает сладости на сервированном к завтраку столе. — Как думаешь, Гленн, — лучезарно улыбается король, — Гентер не будет против, если в его отсутствие мы уничтожим все съестные припасы? — Думаю, он будет счастлив угодить Его Величеству, — я с наслаждением делаю глоток молока, — какими судьбами ты здесь? И где твоя свита? — Не все же тебе одному сибаритствовать. А свита, — король беспечно пожимает плечами, — на что она мне? Эти бездельники только и делают, что таскаются за мной, а потом разносят сплетни. Эдуард с гримасой отвращения отвергает молоко, но с удовольствием осушает бокал шампанского, поднесенный слугой. Привычки короля, равно как и мои, во дворце Гентера хорошо известны. Не то, чтобы он много пил, но Альгеры во все времена не отказывали себе в маленьких радостях. — В столице невыносимо, — вздыхает Эдуард, — все говорят только о нездоровье кардинала. Отчего ты не с ним, кстати? — Он ясно дал понять, что в моем обществе не нуждается, — пожимаю плечами я и возвращаю вопрос, — отчего ты не с Вегой, кстати? — С Вегой сложно… Каким образом Веге удалось проникнуть в сердце и, вероятно, в постель короля (хотя свечку я не держал) для всех остается загадкой. Блондин, безусловно, хорош собой, но внутреннее содержание… Не такого фаворита желал бы я видеть рядом со своим братом. Лживый, беспринципный, продажный. Никогда не поверю, что он испытывает к Эдуарду искренние чувства. Всем вокруг это понятно, кроме короля, который вмиг потерял голову. Сперва я не придавал этому значения. Мало ли, вокруг кого вьется Вега. Ему все равно, кому оказывать знаки внимания, важно лишь, чтобы выбранный объект был богат и знатен. Гентер еще смеялся: «Все красавчика послали, так он от отчаяния за монархом приударить решил. Эдуард на него, бедолагу, и не взглянет». Оказывается, взглянул. Похоже, мы сильно переоцениваем разумность великих мира сего. Князь вон запал на Ангела. А что такое Ангел? Просто смазливенький мальчик. Эдуард приблизил к себе Вегу. Что такое Вега никому из приближенных ко двору вэлов объяснять не надо. И тем не менее… — Чертовски сложно, — повторяет Эдуард. — Господи, неужели он тебе надоел? Аллилуйя, — не могу сдержать радость я. Хорошо, что львенок наконец-то взялся за ум. Не правы те, кто обвиняет его в легкомыслии. Просто он молод и импульсивен, но, стоит ему поразмыслить, он принимает верные решения. Вот и теперь разглядел, должно быть, истинную сущность Веги и бросил его. — Надоел? — Эдуард отставляет пустой бокал и продолжает с достойной лучшего применения горячностью, — как он может надоесть, Гленн? Он — самое прекрасное существо из всех, что я видел. После тебя, конечно, но об этом не теперь… Не понимаю, отчего все на него взъелись? Ладно, придворные, они просто ему завидуют, но ты-то? — Завидовать тут, поверь, нечему, — позволяю я себе последнюю шпильку в адрес Веги и перевожу разговор. По себе знаю, что отговаривать влюбленного юношу от связи с объектом вожделения бессмысленно. Он не услышит. И это в лучшем случае. А в худшем сделает все наоборот, всем назло. Не скажу, что такая манера поведения кажется мне зрелой, но у Эдуарда чересчур мало опыта, как жизненного, так и любовного. Мои советы ему не нужны. Остается только присматривать за ним и стараться оградить от неприятностей. — Прокатимся верхом? — предлагает король, отвлекаясь, к счастью, от обсуждения своего драгоценного Веги. Отлично, я как раз собирался развеяться, а делать это в компании брата приятно вдвойне. # Мы заболтались и позабыли о времени. Гентеровский дворец остался далеко позади. Белая дорожная пыль оседает на копытах идущих шагом Инквизитора и Огня — мощного светло-золотистого королевского коня. Справа от нас тянется поле оранжевых подсолнухов, где каждый цветок готов поспорить с солнцем яркостью своих лепестков. От поля дорогу отделяет широкая зеленая полоса с высаженными на ней уже старыми яблонями, чьи ветви бросают на землю манящую своей прохладой тень. — Не желаешь отдохнуть? Эдуард, не дожидаясь ответа, спешивается, небрежно привязывает коня к стволу дерева и опускается прямо на мягкую траву. — Иди сюда, Гленн. Я не возражаю. Поваляться на травке в погожий летний день всегда приятно, а Львенок не из тех, кто испортит удовольствие заумными речами или разговорами о политике. С ним можно просто болтать, не взвешивая каждое слово. Для епископа Рьяна это неслыханная роскошь. — … и я не знаю, к кому могу с этим обратиться, кроме тебя. Ты вправе осудить, конечно, но ведь не отлучишь же единственного родного человека от Церкви? Ты ведь этого не сделаешь, правда, Гленн? Нынешний день полон сюрпризов. Я был так уверен в том, что Эдуард ничего серьезного не сообщит, что, кажется, прослушал что-то важное. — Подожди, львенок, давай еще раз, с самого начала и поподробнее. — Ты все пропустил мимо ушей, — надувается король, но, видимо, проблема важнее обиды, — а мне, между прочим, нелегко об этом говорить. — Именно поэтому я прошу тебя по возможности успокоиться и повторить все еще раз. Так будет легче разобраться, — выкручиваюсь я. Эдуард вздыхает и начинает говорить. Чем дольше длится его рассказ, тем хуже мне становится. — Понимаешь, Гленн, — король нервно грызет травинку, — я очень люблю Вегу. Очень. Ты ведь не осуждаешь? И мне хотелось бы… быть с ним ближе… в том смысле… — В том смысле, что ты хочешь с ним спать, — уточняю я. Лицо Эдуарда заливает жгучий румянец. Право, не ожидал от него подобной стеснительности. — Странно, что этого до сих пор не произошло, но не могу сказать, что я огорчен. Так в чем проблема? — Проблема в том, что я раньше никогда этого не делал и боюсь, что Вега… в общем, может оказаться недостаточно бережным. Господи Боже, неужели мой брат до сих пор девственник? А я-то приписывал ему десятки амурных похождений! Разумеется, выразить вслух свое удивление я не могу, Эдуарда это смертельно обидит. Король между тем продолжает: — Гленн, ты самый близкий мне человек, знаю, ты тоже любишь меня. И поэтому я прошу… прошу… — он отворачивается и замолкает. Как бы то ни было, я действительно люблю Эдуарда. Мне больно видеть, как он страдает, и я готов помочь ему, хотя пока совершенно не понимаю, каким образом. — Не мог бы ты быть у меня первым? — выпаливает вдруг король, резко разворачиваясь в мою сторону. Лицо его пылает, глаза блестят, а нижняя губа закушена столь сильно, что того и гляди польется кровь. Что мне ответить? Когда-то он целовал меня. Не сказать, чтобы по-братски, но мне в голову не приходило, что речь может идти о чем-то большем. У меня есть возлюбленный, не важно, что он мне не верен, но я-то никого другого не желаю. И потом, отдаться королю… Покорно лечь под него, словно шлюха, готовая по первому требованию монаршей особы раздвинуть ноги? Ни за что на свете! С другой стороны, формально я служу ему и должен исполнять желания своего повелителя. — Вы можете приказать мне, Ваше Величество, и я, как ваш верный подданный, не осмелюсь ослушаться. Однако не гарантирую, что насилие, учиненное над собственным братом, доставит вам удовольствие. — Что ты, — Эдуард хватает меня за руку, — ты все не так понял! Я вовсе не собираюсь никого насиловать, тем более, тебя! Наоборот, я прошу, чтобы ты первым взял меня и научил всему… У тебя ведь есть опыт в подобных вещах? Не отрицай, я точно знаю, что есть! Мне бы подумать прежде, чем отвечать. За годы служения я довольно сносно научился держать себя в руках, скрывать чувства от посторонних и соблюдать осторожность во всем. Но проблема-то в том, что Эдуарда я ни к посторонним, ни к политическим или церковным оппонентам не отношу. Он — мой брат, золотой львенок, единственный родной человек в мире. И потому я говорю ему то, что считаю нужным, не понимая, что, возможно, совершаю одну из самых больших ошибок в жизни. — То есть ты, монарх Альгерты, глава государства, мало того, что приближаешь к себе протертую до дыр подстилку, потому что ничем иным твой Вега не является, так еще и переживаешь, что он «может оказаться недостаточно бережным»? Эдуард пытается возразить, но я не даю ему и слова вставить. — Да он ноги должен тебе целовать за мимолетный взгляд, брошенный в его сторону! Вместо этого ты, король, КОРОЛЬ, черт возьми, пляшешь перед ним на задних лапках, позабыв в розовых облаках своей детской влюбленности даже о самоуважении! Как, скажи мне, тебя будут уважать подданные, если ты сам себя ни в грош не ставишь? Эдуард сжимает кулаки, блеск былого смущения в глазах сменяется злостью, но мне уже не остановиться. Сразу вспоминается, что даже самые верные придворные отзывались об Эдуарде не лучшим образом, не раз намекая на его неспособность или нежелание править достойно. Я всегда защищал его, но разве не знал в глубине души, что они в чем-то правы? Настал момент выплеснуть разочарование, попытаться донести до брата мысль об ответственности перед своим народом и сказать, наконец-то, правду. — Ради смазливой мордашки ты готов на любое безрассудство! Разве так должен поступать повелитель Альгерты? Только подумай, что ты мне предлагаешь. Спать с собственным братом! Уму непостижимо! И, кстати, ты не забыл, что я епископ Рьяна? Ты хоть понимаешь, что за одно такое предложение… — Что?! Что ты мне сделаешь за одно такое предложение? — кричит король мне в лицо, — сожжешь?! Он разражается гомерическим хохотом, и мой запал сразу сходит на нет. Что и кому я пытаюсь объяснить? Эдуард, волей Божьей, монарх, монархом и останется. Хоть плохим, хоть хорошим. Может, через какое-то время он повзрослеет и возьмется за ум. Если же нет, мне остается только честно делать свое дело и, по мере сил, исправлять то, что он умудрится испортить. Я отрицательно качаю головой. — В таком случае, — теперь не может остановиться король, — ты действительно всего лишь мой подданный. И я могу приказать тебе что угодно, но не стану, просто потому, что мне противно иметь дело с холодной циничной тварью вроде тебя. Тварью, которая думает только о политике и ничего не понимает в нормальных человеческих чувствах! Иди, молись! Больше ты, как видно, ни на что не способен! Эдуард быстро поднимается с мягкого травяного ковра, резко, с остервенением отряхивает колени, отвязывает Огня. Я беспомощно наблюдаю, как конь с царственным всадником мчится прочь, поднимая облако белой пыли. Вскоре оно оседает. Дорога вновь становится гладкой. Будто и не было здесь никого. Будто ничего не было. — Замечательно. Ветер держит обеими руками тяжелый цветок подсолнуха, опускается с ним на землю и принимается выковыривать еще не вполне созревшие семечки, отправляя их в рот и смешно плюясь. Сейчас он, как никогда, похож на юного воришку, с гордостью демонстрирующего свою добычу. — Теперь он будет тебя ненавидеть. — Надеюсь, остынет и забудет, — я придвигаюсь ближе к возлюбленному, рассчитывая на мимолетную ласку, но не получаю оной. — Нет, не забудет. С его по-детски незрелой точки зрения, он всей душой доверился тебе, а ты бессовестно его предал. А я, между прочим, уже как-то рассказывал тебе о значимости братской любви. — И приводил весьма сомнительные примеры. Гуманизм и человеколюбие — отнюдь не самые сильные стороны Ветра. Я к этому почти привык, но каждый раз жду от него поддержки. — Может, и сомнительные, зато вы, Ваше Преосвященство, наглядно проиллюстрировали, как эту любовь задушить, — «оправдывает» мои ожидания Ветер, — зачем было все портить? Мало того, что ты поставил под удар свою будущую политическую карьеру, так еще и лишил меня удовольствия. Эдуард положил на тебя глаз с самого начала, неужели не ясно? Я уже намекал, что тебе было бы весьма желательно впервые познать активную роль именно с ним. Забыл? — Ты говорил… — в первый момент я даже не нахожу, что ответить, но беру себя в руки, — ты намекал, что мне следует потренироваться на ком-то другом, но я и помыслить не мог, что ты тогда говорил серьезно. Кроме того, Ветер, инцест противоречит самой сути человека! — Ты уже не вполне человек, — перебивает демон, — ах, как бы это было красиво — два прекрасных светловолосых юноши, мощный и хрупкий, сливаются в объятьях на зеленом ковре под ласковыми лучами солнца! Картина, достойная пера живописца! Какого черта ты не дал мне посмотреть? — Ну, прости, не могу я относиться к близости так же легко, как ты. Я устал от выяснения отношений, ругани и нотаций. Все люди разные, и я стараюсь никого не осуждать. Если тем же близнецам, Венсану и Виенне, хорошо друг с другом, пусть они будут счастливы, даже вопреки законам людей и Церкви. Пока они никому не причиняют зла, я не брошу в них камень. Но неужели во имя сохранения братской любви или удовлетворения эстетических потребностей Ветра я должен попрать собственные принципы и сделать то, что претит всему моему существу? — Давай полетаем, Ветер. Надеюсь, полет в лучах теплого солнца крылом к крылу с возлюбленным поможет мне успокоиться и вернет душевное равновесие. Демон утешать не умеет, да и потом, что я, маленький, чтобы меня утешали? А вот летает он прекрасно. — Не хочу, — Ветер отбрасывает головку подсолнуха, легко вскакивает с земли и поворачивается ко мне спиной, — надоело! Летай один! — Почему? — пытаюсь спросить я, — отчего ты злишься? Что я тебе сделал? Неужели для тебя не важно, что… — …что во всем мире я хочу быть только с тобой? — договариваю уже в пустоту, заполнившую все вокруг после мгновенного исчезновения демона.