Мизерикордия

Долго рассуждать, стоит или не стоит встречаться с Онором, не приходится. Уже через несколько дней после визита ко двору я получаю простой белый конверт. «Пламенный проповедник» вежливо приглашает посетить его в Соноре для обсуждения «вопроса, касающегося нас обоих и государства». В первый момент я глазам своим не верю. Это даже не наглость, а нечто из ряда вон выходящее. Как если бы некий ремесленник из маленького городишки пригласил короля Альгерты к себе в гости, дабы обсудить политическую ситуацию в стране. Однако письмо бесконечно интригует и, надо признать, почти восхищает своей дерзостью. Мне не терпится посмотреть на этого Онора. Кто он? Обычный сумасшедший или сумасшедший, возомнивший себя богом? Полночи я ворочаюсь без сна и ближе к рассвету принимаю решение: незачем откладывать визит. Никакая опасность мне не грозит, тем более что Найджел окрестил Онора «мелким недоразумением». Долететь до Сонора на крыльях труда не составляет. Во-первых, недалеко, во-вторых, в утреннем тумане меня никто не заметит. Почему, в самом деле, и нет? На деле Сонор оказывается отнюдь не захолустным городишкой. Я рассматриваю просыпающийся город с высоты птичьего полета. Отмечаю большой собор в центре и несколько церквушек поменьше на отдалении. Богатые кварталы застроены красивыми, почти столичного уровня, домами, окруженными зеленью. Да и у домишек победнее, в большинстве своем, имеются садики. Сонор вообще представляется очень зеленым. Соседство леса на северо-западе усиливает это впечатление. На юго-востоке, напротив, расстилаются широкие поля. Маленькие человечки на них уже спозаранку трудятся, несмотря на мелкий противный дождь и не летнюю прохладу. Славный город. Спокойный. Даже странно, что именно здесь появилась такая крикливая тварь, как Онор. Кстати, как мне его найти? Я осторожно снижаюсь, стараясь не попасться никому на глаза, опускаюсь на камни мостовой, оглядываюсь. Редкие горожане уже спешат по своим делам. Останавливаю первого попавшегося рабочего, спрашиваю, где дом отца Онора. В неброском светском костюме во мне сложно признать кардинала Альгерты. В первый раз мне не везет. Рабочий, едва заслышав имя священника, сплевывает себе под ноги, нехотя и зло отвечает: «В аду ему гореть, Антихристу, там и дом его». Во второй раз везет больше. Милая молочница с радостью указывает мне нужное направление. Я ожидал, что Онор обитает поблизости кафедрального собора, где и произносит свои пламенные проповеди, но, оказывается, живет он отнюдь не в самом дорогом районе и служит в небольшой церкви. Дом у него простой, деревянный, без каких бы то ни было украшений в виде флюгера или резных ставен. Обычный грубо сколоченный дом. Хозяин, несмотря на ранний час, открывает дверь сразу же, стоит мне постучать. Будто ждал, хотя вряд ли он мог предположить, что я появлюсь так быстро. — Приветствую тебя, брат Гленн. Я молча разглядываю монаха. Удивительно невзрачная внешность, увидишь на улице — не оглянешься. Слегка обрюзгшее со сна простое лицо, тяжелые веки, скошенный подбородок. Обычно такие бывают у слабовольных людей, не ожидал увидеть подобную черту у Онора. Массивные руки с короткими пальцами. Глаза зеленовато-желтоватого оттенка без малейших проблесков фанатичного огня. Неопределенный возраст, то ли тридцать, то ли пятьдесят, точно не скажешь. Сутана из дешевого сукна подвязана веревкой. — Зайди в дом, выпей молока, — приглашает Онор. Издревле в Альгерте существовали общие правила поведения. Если тебя приглашают, отказываться невежливо. Да и не на улице же нам беседовать. Онор провожает меня в кухню, поражающую аскетичностью обстановки и крайней неряшливостью. Видно, что здесь никто никогда не готовит. Грязный стол и липкий пол никогда не знали щетки. Кружка, в которую священник наливает мне молоко, также чистотой не отличается. Я беру ее, стараясь не демонстрировать брезгливость, из вежливости делаю небольшой глоток. Странное молоко. Вроде не кислое, но отчего-то отдающее горечью. — Ты хотел поговорить, — обращаюсь я к Онору, — говори. — Давно хотел с тобой побеседовать, брат Гленн, — Онор присаживается за стол рядом. — Я не брат тебе. — Все мы браться перед лицом Господа, — возражает Онор. — Все мы дети Его, но при этом находиться в родственной связи друг с другом не обязаны. Мой брат, по духу или по крови, никогда не повел бы людей грабить приходских священников и подбивать народ на мятеж. Я делаю еще глоток молока в надежде смыть горечь, но она только усиливается. — Твое время, едва наступив, истекает, брат Гленн, — будто не слыша меня, продолжает Онор, — Альгерте нужен новый поводырь, но только не королевский бастард, мнящий себя небожителем и упивающийся властью над невинными душами. «Ибо всякий возвышающий сам себя унижен будет, а унижающий себя возвысится». — Альгерта не слепа, ей не нужен поводырь, — к горлу подкатывает тошнота. Не надо было мне пить это молоко, наверняка грязь какую-то проглотил, — стране нужен тот, кто радеет о ее благоденствии, а не сталкивает народ в пучину войны и смуты. — Что значит земное благоденствие? — вопрошает Онор, — материальные блага посланы в мир от Лукавого. Говорил Господь: «Так всякий из вас, кто не отрешится от всего, что имеет, не может быть Моим учеником». — Не стоит превозносить бедность, Онор. Нищими становятся те, кто не хочет работать. В их глазах ты и правда герой, но большинство за тобой не пойдет. «Он сказал им: вы выказываете себя праведниками перед людьми, но Бог знает сердца ваши: ибо, что высоко у людей, то мерзость перед Богом», — через силу парирую я. Надо выйти на улицу, подышать воздухом, а то что-то мне нехорошо. Ноги не слушаются. Что за черт? Отравил он меня, что ли? # Как, однако, любит повторяться история. Я вновь стою с поднятыми руками, привязанными, за неимением железных колец в стене, к широкой потолочной балке. Только на этот раз я тут не добровольно, да и мучитель мой не столь хорош, как Роттгер. Немного утешает, что со времен подвалов я несколько вырос и уже не ощущаю себя беспомощным мальчиком, однако не могу сказать, что тут уютно. К тому же я чувствую себя полнейшим дураком, по собственной глупости угодившим в ловушку. Комната, в которой я оказался, почти пуста. Лишь у дальней стены сиротливо стоят несколько разномастных стульев и грубо сколоченный столик. Если это единственное помещение в доме кроме кухни, на чем Онор спит? — Ты так любишь Альгерту… А вот и Онор пожаловал, только его здесь и не хватало. Монах улыбается. В его улыбке читается снисходительная жалость. — И ее народ… Он кончиком пальца очерчивает контур моих губ, и я с отвращением дергаюсь, пытаясь увернуться. Палец неприятно влажный, ноготь обкусан и давно не чищен. Оно и понятно: едва ли рьяному служителю Господа есть дело до таких мелочей, как опрятность. — Который обожает тебя, пока ты прекрасен, как сошедший на землю ангел. Онор не спеша разворачивается, направляется к столику. Там что-то лежит, но мне ничего не удается рассмотреть из-за широкой спины безумного священника. — Посмотрим, будут ли люди Альгерты любить тебя по-прежнему, если ты станешь похожим на них. Обычные жители красотой, как правило, не отличаются. И изяществом их Господь обделил. Онор возвращается так же неспешно. В руке его поблескивает нож. Не огромный тесак для разделки мяса, как был когда-то у Ульриха. Не тонкий стилет, что предпочитает Вега. Обычный кухонный нож, у любой хозяйки таких найдется дюжина. — Как же бесславно, — комментирует извечный докучливый голосок в моей голове. На это раз он немного подрагивает, — быть зарезанным орудием кухарки. Некрасиво, прозаично и пошло. Онор подходит вплотную, методично вспарывает на мне одежду, порой задевая кожу, но явно не с целью ранить всерьез. Откидывает куски материи прочь. — Тьфу, — голосок внутри меня дрожит все сильнее, но иронии в нем не убавляется, — зарежет голым, как свинью. Или сперва поимеет? Или все-таки проявит воображение и удивит нас чем-то новеньким? К счастью для меня (или к несчастью — вдруг мне удалось бы его каким-то образом очаровать и склонить на свою сторону?) монах влечения к особам своего пола, очевидно, не испытывает. Не удивлюсь, если ему вообще чуждо вожделение как факт. Разве от безумца можно ожидать человеческих эмоций? Покончив с одеждой, он лишь мимоходом окидывает взглядом мое обнаженное тело, полностью обнаженное, он даже ботфорты умудрился разрезать, и снова куда-то уходит. Через пару минут к моим ногам летит непонятная тряпка грязно-серого цвета. — Что это? — решаюсь спросить я. — Рубище, — бесстрастно поясняет Онор. — Зачем? Я не жду ответа, но получаю его незамедлительно. — Посмотрим, понравится ли горожанам кардинал-нищий. Горожанам? Он что же, отпустить меня решил? Совсем рехнулся, не иначе. Да первый же горожанин, завидев меня, вызовет стражу, а уж я не стану скрывать, кто со мной так небрежно обошелся. — Они не узнают тебя, — словно читает мои мысли Онор. Или сумасшедшие действительно обладают какими-то недоступными другим людям возможностями? — не узнают и не поверят, что это ты. Безумец сгребает мои волосы в кулак и все тем же ножом безжалостно кромсает их, укорачивая по самый затылок. Жалко, но не смертельно. Отрастут. К тому же не думаю, что короткая стрижка изменит меня до неузнаваемости. — Разумеется, этого недостаточно. Нельзя при нем ни о чем думать. В присутствии Онора любая мысль влечет за собой несчастье. Он брезгливо стряхивает с пальцев на пол белоснежные пряди. Теперь нож касается моего виска. Опасно. — А так, пожалуй, будет в самый раз. Лезвие прочерчивает глубокую рану от виска до подбородка. Кровь из пореза теплой струей заливает мне шею и грудь. Онор придирчиво разглядывает плод дел своих, отступив назад, словно истинный художник. Любуется своим творением и тут же, хмурясь, качает головой. — Чего-то не хватает. Нож возникает с другой стороны, уродуя мое лицо уже симметрично. — Что мы имеем в итоге, брат Гленн? Либо ты отречешься от гордыни в сердце своем, познаешь собственное ничтожество, смиренно откажешься от власти, данной тебе и присоединишься ко мне, либо, что более вероятно, подохнешь от голода и холода на улицах Сонора. Никто тебе не поможет кроме Господа нашего. А Господь помогает лишь раскаявшимся в грехах, — провозглашает монах. Боль, недавнее отравление, нервное напряжение — всего этого оказывается слишком много. Сознание милосердно отключается, и я едва чувствую, как Онор отвязывает мои руки, накидывает на плечи хламиду и тащит мое несопротивляющееся тело прочь. # Я ощущаю холод, но он не может заставить меня двинуться с места, несмотря на риск серьезно простудиться. С трудом разлепив глаза, обнаруживаю себя сидящим на камнях соборной площади, привалившимся спиной к ступени храма. Как только Онор смог меня сюда притащить? Впрочем, наверняка лишних вопросов ему тут не задают. Кого куда хочет, того туда и тащит. Наверное, надо встать, куда-то пойти, что-то сделать, но нет сил. Я устал бороться, выживать, бояться за свою жизнь и жизни близких мне людей. Двигаться не хочется, мышцы задеревенели. Я бессмысленно провожаю взглядом прохожих, не обращающих на меня внимания. Народ Альгерты готов до бесконечности обсуждать тонкости кардинальского облачения, но никому нет дела до изуродованного нищего. В этом Онор был прав. Наверное я так бы и остался навсегда у подножия собора, если бы не маленький блестящий предмет, брошенный незнакомой рукой к моим ногам. Монета. Я и не заметил, что рядом стоит треснувшая плошка для сбора милостыни. Онор решил превратить меня в настоящего попрошайку. Даже о такой мелочи позаботился. Никогда, даже в бытность семинаристом, мне не подавали милостыню. Звон монеты заставляет меня выбраться из плена апатии и начать думать. Судя по тому, что жители города равнодушно проходят мимо или, вот, кидают деньги, меня никто не узнает. Это не странно. Если в Рьяне меня не видел только ленивый, в других городах страны вряд ли на улицах развешаны портреты Его Высокопреосвященства. В кардинальском облачении меня бы мгновенно признали. В рубище, с изуродованным лицом — никогда. Идти к властям с заявлением, что я кардинал Альгерты опасно. Как минимум меня сочтут умалишенным и прогонят прочь, как максимум — объявят самозванцем и либо запрут в тюрьме до выяснения ситуации, либо, что более вероятно, вздернут на виселице без долгих разбирательств. Улететь отсюда прямо сейчас я не сумею: средь бела дня расправлять крылья подобно самоубийству, да и сил для полета мне вряд ли хватит. Остается где-то отсидеться, подождать, пока мое состояние улучшится, а лицо приобретет человеческий вид. Все-таки порезы глубокие и мгновенно не пройдут. Тогда уже можно будет что-то предпринимать. Куда мне идти? В плошку падает вторая монета. Народ нынче милостив к нищим. Еще пара-тройка — и этого должно хватить на ночлег. На роскошные покои рассчитывать не приходится, но здесь, как и в любом другом городе, наверняка есть сомнительного характера заведения, куда меня пустят за гроши, не спрашивая имени. Босые ноги начинают замерзать. Я с завистью вспоминаю о лереях, не ощущающих холода. Впрочем, Ветер как-то обмолвился, что в минуты душевного разлада они все-таки мерзнут. Ветер. Где его черти носят? Я в который раз пытаюсь мысленно до него достучаться, и снова натыкаюсь на стену тишины. Остается надеяться, что мое положение не внушает ему больших опасений, и оттого он не торопится. Слишком уж я привык полагаться на демона. Пора вспомнить о том, что он руководствуется исключительно своими желаниями, и начинать выбираться самому. Я стараюсь расслабить одеревеневшие мышцы, дышать глубоко и ровно и ни в коем случае не гадать, исчезнут ли раны на лице. И уж тем более гоню из головы непрошеную мысль: что станет, если они превратятся в шрамы? Нужен ли я тогда буду Ветру? Он и так постоянно на меня злится невесть за что. Не думать. Сейчас главное — выжить, остальное потом. Рядом останавливается хорошо одетая пожилая женщина. Пристально вглядывается в мое лицо и вдруг всплескивает руками: — Ох, сынок, как же ты на кардинала нашего похож! Я в Рьяне была недавно, видела его в кафедральном соборе. Сущий ангел! Я криво улыбаюсь. Действительно, отчего мне не быть похожим на кардинала? Старушка между тем угомониться не желает. Наверное живет одна, словом перемолвиться не с кем, вот и развлекается, болтая с нищими после службы. — Только что же ты с собой сотворил? Такую красоту погубил! Небось жизнь беспутную вел? Последнее пропил, в пьяной драке лицо попортил, да? — Да, бабушка, — смиренно отвечаю я, не особенно задумываясь над собственными словами. От трескотни женщины начинает болеть голова, а заставить ее замолчать можно лишь со всем соглашаясь. Иначе она простоит тут еще час, наслаждаясь спором. — Ох ты, бедный, — сменяет гнев на милость старушка, — жалеешь теперь о прегрешениях своих? Каешься? — Каюсь, бабушка, — я ниже опускаю голову и считаю до десяти, пытаясь подавить раздражение. — Господи-Господи, — шепчет она и перед тем как уйти вдруг запускает руку в кошель на поясе и кидает в плошку пригоршню монет. Не веря своим глазам, потрясенный подобной щедростью, я только и могу, что прошептать: — Благослови тебя Господь, добрая женщина. Добрая женщина не знает, что только что получила благословение от Его Высокопреосвященства кардинала Альгерты. Прекрасно. Тут хватит и на ночлег, и на кусок хлеба и, возможно даже на что-нибудь из одежды. Я радостно улыбаюсь, забыв о головной боли и заледеневших ступнях, не вставая, тянусь к вожделенной добыче. Которая неожиданно оказывается зажатой в руке, затянутой в черную перчатку. Эртруар холодно смотрит на меня сверху вниз. Темные глаза Герцога Ада зияют бездной. Без дна, без звезд, без единого проблеска света. Такой взгляд я видел у Ветра, но глаза моего возлюбленного темнеют в минуты крайнего волнения, гнева или опасности. Эрртруар же абсолютно спокоен. Не имея возможности лично появляться среди людей, в этот раз он выбрал для себя тело удивительно похожего на него самого молодого мужчины. — Отдай, — хрипло прошу я. Что мне еще остается? Требовать у него что-то смешно. Отнять силой не получится. — Отдай. Эр отрицательно качает головой. — Пора заканчивать, Гленн. У меня больше нет ни сил, ни желания разбираться с тобой. Это не может тянуться бесконечно. Я вымотался, ты, вероятно, тоже устал. Пусть все завершится сегодня. — Как завершится? — Без денег ты не найдешь ни пищи, ни приюта. К утру начнешь кашлять, к вечеру поднимется жар, и через три дня ты умрешь. — Так убей меня сразу. Он прав, я действительно смертельно устал. Желание жить во мне никуда не делось, напротив, крепнет с каждым днем, но сдохнуть, как бездомная собака, через три дня, на улице или в подворотне… Лучше сразу. Если, конечно, Ветер не придет на помощь. Но где он, Ветер? — Не могу, — голос демона действительно звучит утомленно. — Почему? Эр убирает монеты в карман, присаживается на ступеньку. От его сильного тела исходит ровное тепло. Будь обстоятельства иными, я бы сказал, что рядом с ним спокойно и уютно. — Я не могу и не имею права назвать тебе причину, Гленн. Скажу лишь, что ты должен умереть сам по себе, а еще лучше — в результате самоубийства. Повод для которого я должен помочь тебе найти, если сегодня что-то пойдет не по плану, и ты опять выберешься. И я найду рано или поздно… Собственно, я уже давно все придумал и двигаюсь в нужном направлении, но это очень кропотливая и долгая работа. Признаться, я ожидал, что мне не придется прикладывать столько усилий для твоего устранения. Обычно люди под гнетом постоянного страха и напряжения быстро сходят с ума и накладывают на себя руки. Ты же оказался другим. У тебя есть редкая способность отрешаться от дурного. Не видеть зла. Часто ты просто забываешь о моем существовании и угрозе, нависшей над тобой. Это в какой-то мере вызывает уважение, но значительно затягивает процесс. Если бы ты знал, как мне это надоело! — Если бы ты знал, как мне это надоело, — отвечаю я в тон демону и невинно предлагаю, — а может, Эр, если нам обоим надоело, бросим это дело? Ты пойдешь своей дорогой, я своей. В сущности, нам с тобой нечего делить. — Нечего, — подтверждает Эрртруар с явной досадой, — поверь, Гленн, лично к тебе я ничего дурного не испытываю. Напротив, ты мне нравишься. — Ты всем нравишься… — задумчиво добавляет он и глядит вдаль долгим взглядом, выражение которого остается для меня загадкой. — Так оставь нас с Ветром в покое, — решаюсь высказать предложение я. — С Ветром, — Эр странно усмехается, — я был бы рад оставить тебя в покое, но приказ отдан, и его никто не отменял. Вероятно его просто забыли отменить, но от этого он не перестал быть приказом. — Ты хочешь сказать, что моя смерть больше никому не нужна? Надежда просыпается в моем сердце. Приказ просто забыли отменить? Неужели скоро не надо будет ждать удара в спину и высчитывать возможных врагов? — Князь оставил Ангела. Эр зябко ежится, обхватывая себя руками. Сам он вряд ли испытывает холод, но тело, которое он использует — всего лишь человеческое тело. — Давно? — По вашим меркам, около месяца назад. Так что да, Гленн, твоя смерть никому не нужна, по крайней мере, Властелину Тьмы. Только мне забыли об этом сообщить, и я обязан довести задание до конца. Мне это не по душе, но не пойду же я к Князю просить за твою шкуру, правда? — Да уж, — хмыкаю я, — подобное поведение тебе не свойственно. — Вот именно, — подтверждает Эрртруар. — Что же Ангел? — Наскучил Его Темнейшеству наконец. В бессмертии нет понятия верности, Гленн. Он еще продержался дольше других. — И что с ним теперь? Признаться, я испытываю недостойное священника злорадство по поводу отставки мертвого мальчика. Он изрядно попортил нам с Ветром кровь и заслуживает наказания. Надеюсь, он горит в аду и будет гореть там вечно. Даже притом, что никаких грешников в аду на самом деле не поджаривают на сковородке. — Нашел себе другого. Не нового и, возможно, не лучшего, но старая любовь, как видно, не ржавеет. Эрртруар морщится. Ему не хочется говорить об Ангеле, но на вопросы он, тем не менее, отвечает, хотя мог бы этого не делать. Интересно, почему? — Кого, если не секрет? Другие обитатели темного мира, кроме Эрртруара и Ветра, мне не знакомы, поэтому услышать в ответ конкретное имя я не ожидаю. Все равно оно мне ничего не скажет. Просто интересно узнать, кто подобрал никому не нужного бывшего любовника Сатаны. Пусть это будет какой-нибудь отвратительный карлик-гном. Эрртруар неожиданно придвигается ближе, пытаясь то ли согреться самому, то ли согреть меня, поднимает голову, смотрит в глаза и тихо, но очень внятно произносит: — Ветра. # Камни мостовой ранят босые ступни, но я старюсь не обращать внимание на боль и продолжаю идти дальше. Впереди нет цели, в кармане нет денег, да и карманов в рубище нет. Я сжимаю зубы. Нужно двигаться, нужно жить. Как всегда в самые тяжелые моменты меня выносит на поверхность непобедимое упрямство, заставляющее вновь и вновь подниматься на ноги. Эрртруар наговорил мне гадостей специально, убеждаю я себя, дабы облегчить себе задачу и заставить меня добровольно влезть в петлю. Я повторяю это снова и снова, как молитву, но в глубине души чувствую, что демон говорил правду. Центр Сонора не столь роскошен, как Рьян, но все же достаточно велик, чтобы задержать путника надолго. Я пытаюсь поскорей покинуть респектабельный квартал и добраться до окраины. В двери этих дорогих домов стучаться бесполезно, никто не откроет и не поможет. Найти добродетель среди богачей возможно только если ты сам принадлежишь к их сонму. Здесь я чужой, нищий, бродяга, никто. Ветер крепчает, злится, бьет в грудь, не дает прохода. Окончательно вымотавшись, я останавливаюсь у красивой кованой ограды большого дома и пытаюсь выровнять дыхание. — Может, черт с ним, с поверьем? Давай все-таки проберемся внутрь, а, Крол? Отогреемся, и, если повезет, что полезное прихватим. Рядом под деревом, укрывшись куском неизвестно где добытой парусины, приютились двое таких же, как и я, изгоев. За оживленной беседой они меня не замечают, да если бы и заметили, вряд ли стали бы знакомиться. — Давай, пробирайся, — голос у Крола сиплый и грубый, — давно, видать, с Сатаной не видался. — Хо-о-олодно, — противно тянет первый бродяга. — Лучше замерзнуть, чем у дьявола на сковородке жариться. — Глупости это все, — не сдается первый, — сказки! Дом уж больше месяца пустой стоит. Говорят, даже дверь не заперта. Все войти внутрь боятся. — Потому и боятся, что внутри нечистая сила обитает, — строго и убежденно говорит Крол. — Но ведьму же сожгли! — Ведьму сожгли, да черная душа ее по дому бродит, успокоиться не может. — С чего ты взял? — Видел, — коротко бросает Крол. — Что видел? — голос первого бродяги внезапно опускается до шепота. — Ведьму, — таким же шепотом отвечает Крол и тихонько продолжает, так что мне приходится изо всех сил напрячь слух, чтобы расслышать, — ты ведь знаешь, что тут произошло? — Болтали об этом многие, да разве поймешь толком, кто чего приврал? — Так слушай, я тебе расскажу. Жила в этом доме вэлла Леронда, молодая и богатая, да только несчастная очень. Родители ее умерли, когда девочке не было и трех, говорили, от тяжкой болезни, но я так думаю, что уже тогда злой рок семью преследовал. Воспитывали вэллу какие-то тетушки-дядюшки, но, в общем, никому до нее дела не было. Хорошо хоть людьми воспитатели оказались приличными и состояние девчушки не промотали. В шестнадцать лет вышла она замуж, причем не по сговору, как это обычно делается, а по любви. Поговаривали, не влюбиться в ее будущего мужа, вэла Ольмера, было невозможно. И что самое удивительное, не только неземной красотой он обладал, но еще и добрым нравом, да и деньги у него водились немалые. В общем, не супруг, а мечта. Полюбили они друг друга, год прожили душа в душу, а как только живот у молодой жены округлился, сгинул вэл Ольмер. — Как это, сгинул? — Вот так. Поехал на охоту, да сгинул. Тело только через месяц нашли обезображенное вконец. То ли дикие звери над трупом потрудились, то ли смерть он принял мучительную и страшную. Вся плоть на лице и руках была то ли обглодана, то ли срезана. И вот что удивительно — кошелек при нем остался и перстни драгоценные рядом с телом валялись. Коли лихие люди его убили, разве ж они добро бы с собой не взяли? Слухи разные ходили по поводу этой смерти. Кто-то утверждал, что полюбила вэла прекрасная ведьма, да он ей согласием не ответил и костром пригрозил. Будто люди слышали, как она о милости его умоляла, а после, ничего не добившись, прокляла. Но, думается мне, дело не в проклятии. Это сама ведьма вэла в лес и заманила, а потом сожрала. — А вэлла Леронда что? — Горевала очень, извелась вся, бедная, но крепилась, как могла. Дитя она под сердцем носила, ради него и жить продолжала. — Родила дитя-то? — Родила себе да ему на погибель. В должный срок разрешилась от бремени прелестным мальчиком, копией отца. Всем он был хорош, рос не по дням, а по часам, премудрость книжную с раннего детства изучать начал и со всеми вежлив был. В общем, радовал матушку, она с ним снова улыбаться научилась, похорошела, засветилась вся от счастья. Да недолго счастье длилось. — Неужто опять беда приключилась? — Говорю же, рок злой их преследовал. Заболел мальчик, на глазах чахнуть начал. Мать несчастная к кому только не обращалась, лучших лекарей из Рьяна выписала, да только никто не мог сказать, отчего дитя недужит. Вроде не болело у него ничего, а он день ото дня все прозрачней становился и вскоре вставать вовсе перестал. Тут ведьма и пришла. — Та самая, что Ольмера погубила? — Та самая. Но это потом выяснилось, а в тот момент предстала она перед несчастной матерью эдаким ангелом, чистой и милой девушкой, и помочь ухаживать за ребенком предложила. Помощь ее кстати пришлась, подружились они с мальчиком, и тому понемногу получше стало. Ни минуты без своей сиделки он провести не соглашался, она и веселила его, и играла с ним, и забавы разные придумывала. Щечки у ребенка порозовели, вставать он начал, даже на улицу стал проситься выйти. Вэлла Леронда, видя все это, новую помощницу подругой назвала и полностью ей доверила и себя, и сына. Так и вышло, что однажды вечером отправилась она на бал, а ребенка с ведьмой оставила. — И что произошло? — похоже, бродягу заворожил рассказ Крола, и он не подвергает сомнению его правдивость. Я и сам заслушался, так складно звучит повествование, даром, то ведет его безграмотный мужик. Хотя, может и не безграмотный. Всякое в жизни случается. — Страшное, — торжественно произносит Крол. Кажется, он и сам искренне верит в то, о чем говорит, — вернулась вэлла Леронда с бала, а дома ти-и-хо. Слуги спят давно, седьмой сон видят, только лучик света из-под двери детской пробивается. Леронда сына на ночь поцеловать решила, на носочках к двери подошла, толкнула ее осторожно и внутрь заглянула. А там… Первый бродяга уже не задает вопросов, весь обратившись в слух. Глаза его возбужденно блестят, дыхание учащается. Крол, выдержав драматичную паузу, продолжает шепотом. — Сидит ведьма в детской кроватке, держит на руках мертвого мальчика, и пальчики у него обгладывает. Один за другим, медленно так. Кровь с губ слизывает и улыбается. А потом говорит: «Зря ты, голубушка, любимого у меня увела. Теперь вот, не обессудь, и я у тебя любовь отниму. Вкусный сыночек у тебя, прямо сахарный». Вэлла Леронда вначале онемела, а после, обезумев от горя, крик подняла. Слуги пробудились, сбежались, схватили ведьму, только ничего уже было не исправить. Сама благородная вэлла, как ведьму повязали, глянула в последний раз на сыночка и упала замертво. Не смогли ее спасти, но, может, и к лучшему. Как с таким грузом на сердце жить? — А с ведьмой что сделали? — Ведьму месяц назад на соборной площади Сонора сожгли, понятное дело. Во всем она призналась, ничего не скрыла, только глумилась над Святыми Отцами и хохотала как безумная, даже когда платье на ней огнем занялось. Все решили, что история на этом закончилась, пепел развеяли и успокоились. Только следующей же ночью после сожжения странные вещи стали происходить. В доме вэллы Леронды, в окошке детской, свет видели, и это притом, что слуги все еще до казни ведьмы оттуда съехали. И звуки люди слышали, страшные звуки, будто кто-то там внутри что-то грызет и причмокивает. Заговорили, что это душа ведьмы не упокоилась и обратно вернулась. Я поначалу не верил, смеялся, мол, враки это все, а потом однажды ночью довелось мне мимо дома проклятого проходить… — Увидел ты что-то? — голос бродяги подрагивает. — Да, — медленно отвечает Крол, — видел я в окне женщину, молодую и красивую. Улыбнулась она мне… а губы у нее… все в крови.