Мизерикордия

В отсыревшем доме холодно. Не спасает даже тяжелое пуховое одеяло, в которое я заворачиваюсь с головой. Изо всех сил пытаюсь заснуть, только чтобы не думать, не думать, не думать о Ветре, но дрожь пробирает до костей и гонит сон прочь. Я касаюсь лица. Кровь остановилась, но порезы — вот они, никуда не делись, саднят немилосердно и не думают заживать. Видимо Ветер в очередной раз меня обманул, и чудесная способность к самоисцелению была связана именно с ним. Ушел демон — закончилась вечная юность. Мне все равно. Главное — не думать. Разжечь бы камин, но нельзя. Дым заметят соседи и обязательно сюда сунутся, а я пока не знаю, как объяснить свое присутствие в чужом доме. И что дальше делать тоже не знаю. Холодно, есть нечего. Добраться до городской стражи и отдаться ей в руки, а там — будь что будет? Наверное, это единственный выход, но вылезти из-под одеяла? Нет, слишком холодно. Не думать. Сквозь мутную полудрему пробивается тихий, полный нежности женский голос: «Гленн…» Странно, так ласково ни одна женщина меня не звала. Разве что матушка в детстве, пока не обезумела, да и то вряд ли. «Гленн, проснитесь. Милорд, прошу вас, откройте глаза». Почему бы и нет? Первое, что я вижу, приподнимая веки, это нежные девичьи губы, перепачканные кровью. # — Рада приветствовать вас в Соноре, Ваше Высокопреосвященство, — в глазах вэллы Эленор плещется недоумение. Окровавленные губы удивленно полуоткрыты, — не ожидала встретить вас при столь… странных обстоятельствах. Как вы здесь очутились, милорд? — Помнится, вы обещали звать меня Гленном. — Ах да… Элли подходит ближе к кровати. Видно, что девушка явно чувствует себя не в своей тарелке и не знает толком, как себя вести. — Я просто растерялась. — Я тоже, — признаюсь я, — но бесконечно рад видеть знакомое лицо. Только, Бога ради, кого вы на этот раз загрызли, вэлла Эленор? — Загрызла? — неуверенно переспрашивает девушка, — как это — загрызла? Кого загрызла? — У вас губы в крови, — констатирую я. Лерея недоуменно касается губ, рассматривает испачканный красным пальчик и фыркает. — Вечный голод — удел всех лерей. Обожаю вишневое варенье! В прошлый раз нашла в подвале целый горшок. Не успела доесть, теперь наверстываю упущенное. — В прошлый раз? — Подождите, Гленн, потом все обсудим, — сразу видно, что Элли родилась отнюдь не в аристократической семье, не понаслышке знакома с прозой жизни и светская болтовня не способна отвлечь ее от суровой реальности, — во-первых, вы ранены. Во-вторых, скоро скончаетесь если не от потери крови, то от простуды. Тут ужасно холодно. Сейчас я спущусь на кухню, прихвачу дров и растоплю камин, поговорить мы успеем позже. — А Гентер где? — вспоминаю я. — Гентер? В Соноре, конечно, — оборачивается уже направившаяся к дверям Элли, — заканчивает улаживать вопросы с покупкой дома, а я решила разу отправиться сюда. Но разжечь огонь я и без него смогу. И, пожалуй, принесу вам попить чего-нибудь горячего. Тут правда только вода и остатки варенья. Будете? — Буду, — киваю я. Вскоре огонь уже трещит в камине, воздух в комнате теплеет, сырость отступает, и кружка с разведенным в воде вареньем согревает руки. — Вам нужен лекарь, — Элли без стеснения разглядывает мое лицо и все сильнее хмурится. — Едва ли, — качаю головой я, — раны не смертельны, а в остальном… Боюсь, тут ничем уже не поможешь. — Ваше умение мгновенно исцеляться известно, кажется, всем в Альгерте. Что произошло сейчас, Гленн? И кто, Бога ради, это сделал? — Онор, — отвечаю я на последнюю часть вопроса. Объяснить, что произошло в действительности, мне не под силу, — заманил меня как ребенка в Сонор и развлекся от души. — Я давно говорила, что этой твари не место на земле, — кивает Элли, — не возражайте, Гленн, тварь — она тварь и есть. — Ну, теперь, после того как вы меня нашли, можно обратиться к властям. За то, что он со мной сделал, его упрячут за решетку и лишат сана. — Не стоит так поступать. То есть, — поправляется девушка поспешно, — мне кажется, что не стоит. — Почему? — Его арест вызовет резонанс, все-таки он заметная фигура в Альгерте. Обязательно найдутся недовольные действиями властей, да-да, те самые бездельники, которые его поддерживают. Могут начаться волнения. Да и трепать ваше имя… Надо ли? — Что же вы предлагаете, Элли? Оставить все как есть? В словах лереи, безусловно, есть смысл. Для девушки, все детство и часть юности проведшей в деревне среди необразованных крестьян, она необычайно проницательна. Понятно, что Гентер никогда бы не женился на дурочке, однако Элли не перестает меня удивлять. Подобное сочетание ума и внешней привлекательности встречалось лишь у Ви, но вэлла Виенна была, пожалуй, более легкомысленной. Хуже разбиралась в жизни и, что уж греха таить, уступает лерее в красоте. — Разумеется нет, Гленн. Оставлять все так как есть ни в коем случае нельзя. Иначе он уверится в своей безнаказанности и пойдет крестовым походом на Рьян. Не победит, конечно, но хлопот доставит уйму, а их у нас и так хватает. Девушка недвусмысленно касается моей щеки кончиками пальцев. Несмотря на то что лерея теперь входит в ближний круг моих друзей, подобный жест мог бы показаться слишком фамильярным. Мог бы, но не кажется. От рук Элли исходит приятное тепло, сопровождаемое легким покалыванием, похожим на прикосновение шерстяного пледа. Я прикрываю глаза от удовольствия. — Гентер однажды порезался, когда брился. Сильно порезался, — негромко напевно говорит Элли, будто заклинание читает, — кровь текла и текла. Я так испугалась. Не знала, что делать, а потом вспомнила, как матери говорят своим детям если те ушиблись: «Я поцелую, и все пройдет»… Я его тогда поцеловала… Знаете, Гленн, кроме Гентера я никогда не целовала других мужчин, даже Патрика, моего первого мужа. Как-то не пришлось. Но, думаю, не будет ничего страшного, если я эту традицию однократно нарушу. Во-первых, вы мой друг, во-вторых, священник, а в-третьих… У Гентера тогда все прошло, даже следа не осталось. Покалывание от прикосновения губ лереи к коже значительно интенсивнее, чем от пальцев, почти на грани болезненности. Такое ощущение, что девушка недавно не вишневое варенье ела, а специально вымазала губы насыщенным раствором соли. Я уже хочу попросить ее отстраниться, как щеки в один момент немеют, и их чувствительность полностью исчезает. — Мне кажется, — Элли прерывает поцелуй и жестом, не лишенным властности, удерживает мои руки, тянущиеся к лицу, — будет славно, если Онор погибнет. Хорошо бы при таинственных обстоятельствах, а еще лучше, при обстоятельствах, порочащих его имя и бросающих тень на его репутацию. Простите, милорд, не могу отказать себе в эффектном жесте. Все мы любим немного порисоваться, не правда ли? Лереи, как вам известно, не едят людей, но разорвать человека на части вполне способны. Представляете, заброшенная оскверненная церковь, мертвое тело в центре начертанной мелом пентаграммы, непристойное одеяние, так, чтобы всем стало ясно — покойный служил черную мессу. Реки крови, голова закатилась под алтарь, кишки намотаны на… — Элли, — останавливаю я не в меру размечтавшуюся лерею, — вы ни в коем случае не должны никого убивать. Тем более с такой жестокостью. Тем более из-за меня. — Это вовсе не убийство, милорд, — кротости улыбки девушки позавидовала бы сама Дева Мария, — скорее, акт милосердия. Онор наверняка страдает от собственного безумия. Я слышала, все сумасшедшие несчастны. Не гуманнее ли прекратить его мучения на этом свете? Это все равно что добить врага или друга — в сущности, какая разница? — кричащего от боли после смертельного ранения. Лучшие мастера-оружейники трудились над созданием кинжала милосердия. Стали бы они тратить время на бесполезную вещь, как вы думаете? Вы ведь знаете, что такое мизерикордия, Гленн? — Разумеется я знаю, что такое мизерикордия, Элли, — пытаюсь возразить я, — однако это не имеет никакого отношения к вашему стремлению загрызть… — Гленн? Не ожидал тебя здесь встретить! Гентер удивлен моему присутствию не меньше своей прелестной жены. — Что за вид? Почему ты такой грязный? Странно, что в первую очередь он замечает грязь, а не что-то другое. Теперь, когда мои руки никто не держит, я могу коснуться лица. Коснуться и возблагодарить Господа за то, что есть на свете существа, чьи возможности значительно превышают человеческие. Порезы исчезли. Волосы отрасли, не до конца, конечно, но уже доходят до плеч. — Гентер, — прошу я, — если ты захватил с собой хоть пару слуг, вели им нагреть воды. И, пожалуйста, выдели мне что-нибудь из одежды. # У Гентера, слава ему, нашлись и слуги, и вода, и одежда. А также наскоро, но вкусно приготовленный обед из только что купленных в ближайшей лавочке продуктов. За бутылкой вина я и рассказываю друзьям свою историю, не упоминания о Ветре. Признаваться в том, что тебя бросили, стыдно. — Мне очень хотелось купить этот дом, — Элли платит откровенностью за откровенность, — видела его раньше, еще до свадьбы. Он мне сразу приглянулся, но был на тот момент занят, и хозяйка наотрез отказывалась его продавать. Тут хорошо, Гленн. Городишко зеленый, тихий. Лес совсем рядом, можно было бы приезжать сюда с малышом. — С малышом? — переспрашиваю я, — так вы… — Не знаю, действительно ли это подарок вашего ученика, но да, — Элли улыбается, — мы с Гентером ждем ребенка, и я абсолютно уверена, что будет мальчик. — Еще одна рыжая бестия на мою голову, — сокрушается Гентер, блестя счастливыми глазами. — Поздравляю, — я с искренней радостью пожимаю им руки. — Еще рано, — качает головой Элли, но тут же отбрасывает прочь суеверия, — хотя — спасибо! Мы оба, точнее мы трое, чувствуем, что все обязательно будет в порядке. Так вот, Гленн, а потом я узнала, что хозяйка с ребенком умерли от какой-то болезни, точно не знаю, какой. Не все ли равно? Главное, что они умерли. И Гентер, осведомленный о моем желании иметь дом в Соноре, сразу предложил его купить. — Он и луну вам купит, Элли. И солнце, и всю Альгерту, стоит вам только пожелать. Гентер только плечами пожимает: сказанное мной правда и нечего дразниться. — Он-то купит, — хитрая смешинка искоркой проскальзывает в изумрудном взгляде, — а потом сообразит, что разорен. Я просто не могу этого допустить! К тому же какой смысл переплачивать, если приобрести дом можно за бесценок? — Как это? — мне становится интересно. — Очень просто, — изумрудная искорка сияет ярче, — мне ничего не стоило прокатиться в Сонор, распустить слух о ведьме, погубившей вэллу Леронду, ее мужа и ребенка. Не сочтите за наглость, милорд, красивых женщин все слушают, развесив уши. После этого никто не захотел вкладывать деньги в проклятое место. А потом я наведалась сюда ночью, пошумела немного, нашла вишневое варенье… — Если бы я знал об этом, — хмурится Гентер. — Незачем тебе было об этом знать, — не смущается Элли. — Кого же тогда сожгли на центральной площади Сонора? — недоумеваю я, — и за что? — Ведьму какую-то, — отмахивается лерея, — она действительно обезумела и под пытками подтвердила все, в чем ее обвиняли. Не важно, что ни Ольмера, ни Леронду, ни их сына она в глаза не видела. Какая, в сущности, разница? Тут вечно жгут кого попало. Гентер поначалу сердился, что я ему ничего не рассказала. Говорил, что мне не следовало так поступать. — Действительно не следовало, — пытается вставить в разговор медную монетку благородный вэл. — Но я ему напомнила, что он до сих пор носит титул главного мерзавца Рьяна, — не позволяет продолжить Элли, — и я, как достойная супруга, должна соответствовать своему мужу. — Соответствовать, а не стараться переплюнуть, — возражает Гентер. — Милый, мне нельзя волноваться, — воркует лерея, посылая супругу хитрый, но полный любви взгляд, — в итоге все ведь хорошо получилось? У нас теперь есть еще один роскошный дом, за который мы почти ничего не заплатили. Его Высокопреосвященство чудесным образом здесь оказался. Подумай, что было бы, сложись обстоятельства иначе? Не ровен час, мы потеряли бы друга, а Альгерта — кардинала. — Вы действительно появились вовремя, — признаю я, — не знаю, что бы я делал, если бы не вы. — Но как, черт возьми, ты оказался в Соноре? — Гентер все-таки задает неудобный вопрос, которого я боялся больше всего, — где слуги? Где охрана? Где карета? — Его Высокопреосвященство перенесся сюда подобно ангелу, — важно объясняет Элли, бросив на меня предостерегающий взгляд. — На крыльях, — вторю я. — Понятно, — сплевывает Гентер, — опять поехал один. Когда же ты оставишь свои дурацкие привычки? Впрочем, что с тебя взять? Все Альгеры упрямы и беспечны, как… — Как ангелы, — подсказывает лерея. Спорить с нами Гентеру оказывается не под силу. Благородный вэл только руками разводит, дескать, тяжело умному общаться с двумя идиотами. — Мы ведь задержимся в Соноре на пару дней? — ластится к мужу Элли. — Что нам тут делать? — недоумевает Гентер, но видно, что он заранее согласен на все. — Говорят, тут восхитительные модистки, — хлопает глазками лерея, — и вообще, Сонор — красивый город. Хочу погулять! Ты же не собираешься запереть меня в четырех стенах теперь, когда я жду ребенка, правда, милый? — Элли, — вмешиваюсь я, — здешние модистки едва ли лучше столичных. Не разумнее ли нам всем уехать в Рьян, тем более что тут неспокойно из-за Онора? — Кстати, что с Онором, Гленн? — вспоминает Гентер, — как ты намерен с ним разобраться? И когда? — Не приставай к нему, Гентер, — слегка повышает голос лерея, — видишь, Гленн еще в себя не пришел. Дай ему отлежаться и подумать немного, прежде чем разбираться с Онором! «Я с ним сам разберусь, не вмешивайся!», — мысленно говорю я Элли. «И лишите меня развлечения?», — так же мысленно отвечает она. «Не смей, ты беременна! Тебе нельзя подвергать себя опасности!». «Вот именно, беременна, — возражает лерея, — а знаете, Гленн, как следует вести себя с беременными? Им надо позволять все! К тому же, никакой опасности не существует. Вы даже не представляете, на что способны такие как мы. Лучше вам не знать». «Нельзя убивать людей!». «Почему?», — невинно спрашивает Элли. И я сдаюсь, потому что не знаю правильного ответа. Не говорить же лерее, что убийство — грех. Боюсь, этот аргумент не покажется ей достаточно весомым.