Мизерикордия

— Куда направляемся? «Трамонтана» летела вперед гораздо быстрее, чем любое известное парусное судно, но, учитывая сущность капитана, это было не странно. Впрочем, Гентер о нечеловеческих способностях Сирила ничего не знал, и потому удивлялся скорости корабля. Раненого вэла со всеми удобствами устроили в кают-компании, и в настоящее время он чувствовал себя вполне прилично. Процесс исцеления не обошелся без нежнейших поцелуев лереи, но Венсан, разумеется, приписал все заслуги себе. Отдохнувшего и выспавшегося Гентера тянуло поговорить. — Куда направляемся? — В Испанию, — на правах главного ответил Сирил. За штурвалом он стоял редко, предоставляя отлично обученной команде возможность справляться самой. Это утро исключением не стало. Сирил предпочел руководству кораблем вкусный завтрак и пару кружечек крепкого тинко в хорошем обществе. — Разве в Испании не свирепствует Инквизиция? — подала голос Элли. В мужской компании она вела себя как равная и смущаться не собиралась. — Досточтимая вэлла опасается Инквизиции? — чуть насмешливо поинтересовался Сирил. — А вы, досточтимый вэл, ее нисколько не опасаетесь? — ответила вопросом на вопрос Элли. Она пока толком не поняла, что из себя представляет капитан «Трамонтаны», но безошибочно определила — он не человек. — Не слишком, — белозубо улыбнулся Сирил, — на мой взгляд, жизнь под боком Инквизиции для таких, как мы с вами, наиболее безопасна. Большое видится на расстоянии. К тому же, едва ли Святые Отцы ожидают от нас столь вопиющей наглости. — Чего я еще не знаю? — приподнялся было Гентер, но тут же был заботливо уложен Венсаном на гору подушек, — что значит «для таких, как мы с вами»? Судя по всему, ты, Сирил, в курсе, кем является моя супруга. Хочешь сказать, что и сам такой? Венсан и Виенна знают? — Такой, да не такой, — блеснул черными глазами Сирил. — А какой? — не удержалась от вопроса Элли. Умом она понимала, что нарываться не стоит и задавать неудобные вопросы незнакомому человеку на его же собственном судне — верх неприличия, но любопытство, как обычно, пересилило с трудом вбитое воспитание. — В рыбину он превращается, — сдал любовника с потрохами Венсан, — огромную и зубастую. Прости, Сирил, после того, что нам довелось увидеть, скрывать что бы то ни было не имеет смысла. Тем более, мы все в одной лодке, то есть, я хотел сказать, на одном судне. — Ты тоже не человек? — обреченно спросил лекаря Гентер, — только не говори, что на самом деле ты — беленькая овечка. — Почему овечка? — прыснула Элли. — Потому что он в течение нескольких лет утверждал, что предпочитает их людям, в том числе и в интимном плане, — не стал утаивать Гентер. Лерея расхохоталась. Маленький Генрих, лежащий на ее коленях, завозился было, но тут же снова уснул. — Истинный вэл растет, — с изрядной долей хвастовства заметил Гентер, любовно глядя на сына. — На войне как на войне, — подтвердила Элли. Ребенка она обожала всем сердцем, но церемониться с мальчишкой и выращивать из него декоративный цветочек не собиралась. — Сам ты овечка, — сделал вид, что обиделся, Венсан, но никто ему не поверил, — это была гениальная маскировка, хранившая меня от посягательств обоих полов. При моей ангелоподобной внешности это было суровой необходимостью! — Кстати, об ангелоподобности, — перебил друга Гентер, — кто-нибудь знает, откуда у него взялись крылья? Или они всегда были? Венсан мгновенно замолчал. О ком идет речь, всем присутствующим было понятно. — Раз уж мы решили открыть карты, — проговорил Сирил, обращаясь одновременно ко всем, — то Гленн — возлюбленный демона. Правда, крыльев я у него раньше не видел и способности летать не замечал. — Ложь, — задохнулся от возмущения Гентер, — Гленн никогда не связался бы ни с каким демоном! Тебе, Сирил, следовало бы хорошо подумать головой, прежде чем кидаться подобными обвинениями! Может Гленн и не ангел, но уж точно один из самых порядочных и добрых людей в Альгерте! Как ты смеешь порочить его имя?! — Выброшу за борт, — флегматично заметил капитан, — и не посмотрю, что ты ранен. Я, знаешь ли, благородству не обучен. — Сейчас я тебя самого за борт выброшу, — взвилась Элли, — вообще-то я мясо предпочитаю, но рыбой тоже не брезгую! — Был у меня один друг со взрывным характером, — Венсан усадил вскочившего было Сирила в кресло и осторожно прижал к постели Гентера, — теперь, похоже, мне еще и его жену придется утихомиривать. Остыньте, Бога ради! Не время для глупых ссор. Вы, благородная вэлла, кстати, тоже зверь? — В каком-то роде, — нервно усмехнулась Элли, — только я не превращаюсь. — И на том спасибо, — миролюбиво кивнул Венсан, — теперь, Сирил, расскажи нам, пожалуйста, о том, что знаешь. А ты, Гентер, помолчи немного и не лезь на рожон. — У меня и в мыслях не было порочить имя Гленна, — Сирил угомонился мгновенно, Венсан всегда умел утихомирить его гнев, — я говорю лишь о том, что видел своими глазами. Чтоб ты знал, Гентер, демоны — не всегда рогатые и хвостатые твари, к тому же, они вовсе не являются воплощением вселенского зла. Все гораздо сложнее. Это могущественные сущности, заслуживающие скорее восхищения, чем порицания. Гленна полюбил один из высших демонов, Ветер. Он появлялся в твоем дворце, Венсан, как раз во время истории с холерой. По правде говоря, я встал тогда на сторону Гленна именно потому, что хотел угодить Ветру, а вовсе не из человеколюбия и не во имя спасения жителей Альгерты от страшной эпидемии. — Ради этого ты отдал нам Хлою? — изумился Венсан. — Раздариваешь рабынь? — заинтересованно спросил Гентер. — Раздариваю алмазы. И да, ради этого я отдал бы что угодно, кроме моей драгоценной семьи, — подтвердил Сирил. — Я тоже чувствовала за спиной кардинала могущественную темную сущность, — призналась Элли, — но в последнее время она куда-то исчезла. Может, они расстались? — Вряд ли, — недоверчиво возразил Сирил, — от демонов никто не уходит. Разве что Ветер сам… Черт знает, что! В любом случае, это не объясняет наличие у Гленна крыльев! — Мы чуть не утонули в Лекте, — напомнил Гентер, — едва ли демон допустил бы гибель своего возлюбленного. — Ничего не понимаю, — расписался в собственном бессилии Сирил. — Какая разница, откуда у Гленна крылья и кого он любит, — постаралась вернуть мужчин на землю лерея, — гораздо важнее то, что у кардинала из-за нас наверняка серьезные неприятности! Эдуард совсем с ума сошел, заведомо проигрышную войну затевает, брата почти откровенно ненавидит. Боюсь, он обвинит Гленна в пособничестве нашему побегу. Я не готова быть причиной ареста человека, принявшего моего сына и спасшего моего мужа! — Он все-таки кардинал, — напомнил Венсан, — второе лицо в государстве после короля, а на самом деле, первое. Народ Гленна обожает, его влияние на жителей Альгерты почти безгранично. Эдуард не посмеет отдать приказ об аресте. — Я не была бы в этом так уверена. И именно потому, что народ обожает кардинала, а не короля. — Элли права, — после недолгого молчания проговорил Гентер, — мы не имеем права так подставлять Гленна. Но война — не женское дело. К тому же, дорогая, ты в первую очередь должна заботиться о нашем сыне. Думаю, вам стоит отправиться в Испанию с Сирилом и Венсаном. Я же сойду в ближайшем порту и вернусь в Альгерту. — Блестящая мысль, — Сирил несколько раз ударил в ладоши, изображая аплодисменты, — Гленн именно затем рисковал жизнью, чтобы ты, еще не поправившись, вернулся в Альгерту и был повешен без суда и следствия, как беглый преступник! — Но… — начал было Гентер. — Никаких «но», — решительно перебил Сирил, — мы отправляемся в Испанию вместе. У меня огромные связи в морском мире. Если с Гленном что-то случится, мы узнаем об этом первыми и придем на помощь. А теперь, прошу прощения, мне все же следует заняться своими прямыми обязанностями. Да и Генрих, кажется, просыпается и вскоре потребует завтрак. # На пороге королевского кабинета сталкиваюсь с Джозефом. Великий Инквизитор облачен в парадную сутану, которая ему, несомненно, идет, как идет любому мужчине форма, но, увы, не скрывает диспропорциональность фигуры. — Джозеф? — изумляюсь я, — каким ветром тебя занесло ко двору? — Отчего бы мне не появиться при дворе? — легкая обида и доля высокомерия в голосе и во взгляде друга заставляют меня напрячься, — разве я не дворянин? — Я не к тому вовсе, — спешу исправить ошибку, — ты сам как-то говорил, что не хочешь мелькать в свете. — Это было давно, — доля высокомерии в голосе Великого ширится, — одно дело — быть бедным семинаристом, и совсем другое — нести высокий духовный сан. При дворе со мной все крайне любезны, даже Его Величество. «То есть ты приходишь сюда не в первый раз». Мысль будит смутную тревогу, хотя в появлении Джозефа в свете действительно нет ничего странного. Он дворянин, Великий Инквизитор, персона весьма уважаемая. К тому же, собирался разведать обстановку и помочь избавить короля от одержимости демоном. — Я, собственно, искал тебя, — замечает инквизитор, — не застал дома и решил, что ты при дворе. Думаю, нам стоит побеседовать, Гленн. — Прямо здесь? — Во дворце достаточно уютных комнат, где нам никто не помешает, — со знанием дела отвечает Джозеф, — пойдем, поговорим. — Хорошо, идем. — Тебе не следовало устраивать побег государственного преступника. Инквизитор располагается на диване малой королевской гостиной будто у себя дома, неторопливо расправляет складки дорогой сутаны. К природной мощи Джозефа прибавилось величие истинного хозяина жизни и вершителя судеб. Быстро же он вошел в роль Великого. — Этим ты подставляешь не только себя, но и компрометируешь Святую Церковь Альгерты в глазах общества. — Вот как? Больше я ничего не добавляю. Во все глаза разглядываю друга. Он определенно изменился, и эти изменения мне не нравятся. Неужели я ошибся, и прав был покойный Дэвид, предостерегая от излишней откровенности в беседах с друзьями, даже лучшими? Я собственными руками дал Джозефу практически безграничную власть. Говорят, она портит людей, только я никогда не применял расхожие истины к ближайшему окружению и не верил, что это правда. Мне казалось, подобные речи — удел завистников, не способных самостоятельно достичь высокого положения. Еще раз внимательно всматриваюсь в сидящего напротив священника. Правильно ли было возвышать человека физически ущербного? Он всегда умел противостоять миру, не обращал внимания на насмешки, сумел добиться головокружительной карьеры. Но не кроется ли за внешним спокойствием глубокая обида на свет, прежде не принимавший его? Не превратилась ли она в желание отомстить всем и вся, тем более что теперь такая возможность появилась? Я раскрыл перед Джозефом все карты, доверился ему в минуту отчаяния полностью. Он знает обо мне все. Этого достаточно, чтобы погубить меня раз и навсегда. Не допускаю мысли, что он выступит против, но откуда этот высокомерный тон? — Кроме того, мне кажется, Гленн… Манера речи инквизитора кого-то напоминает. Пытаюсь припомнить, кто так же бесстрастно бросал обвинения. Точно! Дознаватель в королевской крепости, наблюдавший за пытками Гентера, был столь же невозмутимо жесток. — … что ты преступно мало уделяешь внимания служению Господу нашему Иисусу Христу. — Вот как? — повторяю я, — а мне кажется, Джозеф, что никогда еще Церковь Альгерты не переживала такого расцвета, как теперь. За недолгое время моего правления, в том числе в сане епископа Рьяна, жизнь духовенства стала значительно лучше. Строятся новые храмы и монастыри, да и народ в целом не голодает. — Я говорю не о материальных благах, — перебивает Великий, — а об истинности твоей веры, точнее, о глубине твоего неверия. — Когда-то ты сказал, что наличие во мне веры не столь уж важно, если я готов служить Альгерте, — напоминаю я. — В то время я был молод и глуп, — парирует Джозеф, — и не в силах был постичь величия Господнего. — А теперь можешь? — не могу удержаться я. — Теперь могу, — не смущается Великий, принимая все более и более важный вид, — в отличие от тебя, Гленн. Ты все больше отдаляешься от Храма Веры. Просмотри, кого ты привечаешь, каких сомнительных светских личностей именуешь друзьями. Разве не пристало кардиналу вращаться в первую очередь среди духовенства, приближая к себе Святых Отцов, а не государственных преступников? — Гентер — мой друг, нравится тебе это или нет, Джозеф, — остаюсь спокойным, гадая про себя, когда чаша терпения будет переполнена, и я, наконец, сорвусь, — я сделал для него все, что мог, и все, что желал сделать. Поверь, если бы с тобой случилась беда, я поступил бы так же. — Дело даже не в Гентере, — чуть сбавляет обороты Великий и продолжает уже другим, задумчивым тоном, — я долго размышлял после твоей исповеди и пришел к некоторым выводам. — Интересно послушать. — Когда ты рассказал о крыльях, я решил поначалу, что ты — ангел, сошедший на землю. Однако последующие события заставили меня в этом усомниться. Ангел, осенивший Альгерту крестом, принес бы стране покой и благоденствие. Мы же, напротив, наблюдаем весьма печальную картину. Монарх одержим демоном, по крайней мере, ты это утверждаешь. Держава стоит на пороге войны. Все беды обрушились на нас после твоего странного превращения. Разве это не сам Господь посылает нам знак? Разве длань Его карающая не указывает на отсутствие у главы Церкви должного смирения и благочестия? Разве это не означает, что крылья твои, возможно, вовсе не ангельского происхождения? — Осмелюсь заметить, Джозеф, — держитесь, милорд, и доведите разговор до конца. Может, вас еще и в ереси обвинят. Дослушайте, прежде чем делать выводы, — что напасти и беды случались в Альгерте и до моего «странного превращения». Как то наводнение и холера. Тебя это не смущает? — Но в тот раз Господь уберег страну от гибели, явив миру спасение через таинство евхаристии. Не в первый раз уже замечаю эти фанатичные нотки в голосе инквизитора. Страшно. — Господь не имеет к этому никакого отношения, — возражаю я. Правильно это или неправильно, он все равно все знает. Одним гвоздиком в крышку моего гроба больше, одним меньше, — это я добавлял лекарство от холеры, приготовленное одним гениальным лекарем, в алтарное вино. Через него больные и получили исцеление, независимо от того, верили они искренне в Господа или нет. Так что доводы твои не выдерживают никакой критики. И впредь, Джозеф, я хочу быть абсолютно уверен, что ты не будешь диктовать, что мне следует, а чего не следует делать. Если мне не изменяет память, то я все еще остаюсь Его Высокопреосвященством кардиналом Альгерты. — Гленн, — Джозеф бледнеет, становится будто меньше. На лице его читается внезапное раскаяние, — прости, я позволил себе лишнего. — Именно. — Не сердись, — инквизитор поднимается, подходит, примирительно кладет мне руку на плечо, — прости, сам не знаю, что на меня нашло. Просто все думаю, как нам выпутаться из этой истории и от отчаяния набрасываюсь на первого встречного. Я ведь не знал про снадобье от холеры. Прости меня. Друзья? — Не знаю, — честно отвечаю я. — Для меня ты был и остаешься единственным другом, — проникновенно произносит Джозеф, и сердце мое понемногу оттаивает. Власть, конечно, вскружила инквизитору голову, с кем не бывает, но в душе он по-прежнему добр и верен. Попытался найти объяснение необъяснимым вещам, набросился на меня, но ведь смог найти в себе силы попросить прощения. Не пристало рубить повинную голову, да и что там говорить, в душе я по-прежнему люблю Джозефа и не хочу его потерять. — Ладно, — вздыхаю я, — друзья. Только не приписывай мне больше все смертные грехи. — Не буду. Прости, — в который раз извиняется Джозеф, — пожалуй, мне пора идти. — Я тоже пойду. Ночь была длинная. Я прикрываю глаза и считаю до пяти. Досчитаю — и встану. Надо как-то себя заставить доползти до дома и лечь в постель. — Слушай, — в голосе Великого слышится неприкрытое мальчишеское любопытство, — а как тебе удалось попасть в крепость? Она ведь неприступна! — Перелетел на крыльях, — лениво отвечаю я. Шесть, семь, восемь. Надо, наконец, вылезти из кресла. — Гленн, — умоляюще шепчет друг, — покажи мне их хоть на секунду! Ночами спать не могу, прямо извелся весь. Никто никогда не видел человека с крыльями. Покажи! — Отстань. Девять, десять. — Пожалуйста! Черт с ним, все равно пора подниматься. Я принимаю вертикальное положение, потягиваюсь, расправляю крылья. — Черные. Так я и думал. От змеиной улыбки на лице Великого Инквизитора Альгерты у меня на секунду останавливается сердце. Когда оно снова начинает биться, в гостиной уже никого нет. # Все. Мне нужен перерыв. Хоть на неделю, хоть на день, только бы отвлечься немного, не думать ни о чем, выдохнуть, выспаться. Я понимаю это внезапно, когда, проснувшись утром, не чувствую пальцев левой руки. К середине дня онемение проходит, но его факт вызывает тревогу. Помнится, у покойного Отца Себастьяна рука вовсе отсохла на почве сильных переживаний. А ведь он был еще очень молод. Не хотелось бы мне остаться одноруким во цвете лет. До начала военных действий время есть. Эрртруар утверждает, что они начнутся ближе к зиме. Гентер в безопасности. Наводнения, холера и прочие напасти в настоящий момент Альгерте не грозят. Со дня нашей последней встречи с королем прошло две недели и во дворце все, вроде, тихо. Мне нужен перерыв. — Поедешь со мной, Найджел? — спрашиваю у ученика, по старой традиции забежавшего в кардинальский дворец погрызть конфет и поваляться на мягком диване. — Куда, Ваше Высокопреосвященство? Человек Найджел или не человек, его манеры безупречны. Он ни словом не напомнил мне о родах Элли и жуткой ночи, последовавшей за ними. Ни малейших признаков фамильярности. Ведет себя так, будто ничего не произошло, и мы по-прежнему остаемся учителем и преисполненным уважения преемником. — В гости к Отцу Сэмюэлю. — К Отцу Соланж? — улыбается юноша, — с радостью! — Не следует, — начинаю я и тут же машу рукой, — впрочем, его все равно никто иначе не называет. Большинство даже не в курсе, что его когда-то звали Сэмюэль. Теперь, когда он стал настоятелем, его монастырь представляет собой кусочек рая на земле. Тебе там понравится, Найджел. Только вот я совершенно забыл о твоих занятиях в семинарии. Уместно ли будет прервать их? — Мы отлучимся ненадолго, — заверяет юноша, — к тому же моя способность наверстывать упущенное и оставаться при этом лучшим учеником известна преподавателям. — Равно как и твоя неземная скромность, — поддразниваю я. — Что есть, того не отнять, — смиренно склоняет голову Найджел, — когда мы поедем, Святой Отец? — Думаю, дня через три-четыре. — Велеть собрать ваши вещи? — Только самое необходимое, — откликаюсь я, — это просто визит к старому другу, а не официальная поездка. Я отворачиваюсь к окну, чтобы скрыть от Найджела свое мгновенно помрачневшее лицо. Друзей у меня становится все меньше. Недавняя встреча с Джозефом это красноречиво доказывает. Надеюсь, Солли изменился не в той степени, как Великий Инквизитор Альгерты. Что имел в виду Джозеф? Готов ли он что-то предпринять против меня? Предпримет ли? # Движение в воздухе привлекает мое внимание. Стая мелких пичуг поднимается с покрытого красными ягодами дерева и делает круг, чтобы тут же опуститься на другое дерево. Птички столь малы, что почти неразличимы. Если бы не повернулись синхронно, и лучи солнца на миг не заиграли бы на оперении, я не заметил бы их. — Много рябины в этом году, — говорит степенно шагающий рядом Соланж, — вообще хороший год выдался. Рыбы вдоволь наловили, морские гады к нам в изобилии пожаловали. Говорят, раньше их столько не было. Не иначе с благословения твоего, Гленн. — Едва ли, — я пытаюсь разглядеть птичек в ветвях дерева, но они мастерски затаились и клюва не кажут, — окрестные жители связывают нынешнее благоденствие с приходом в монастырь нового настоятеля. Мне Найджел рассказывал. Он вечно умудряется со всеми познакомиться и все про всех знает. — Хороший парнишка, — кивает Солли, довольно улыбаясь от услышанного, — жаль только, что ты предпочел его Отцу Александру. Он мне нравился. — Все не так как ты себе представляешь, Соланж. — Дело твое, — пожимает плечами настоятель. — А что же ты? Одинок? — Как можно? — Солли вмиг сбрасывает степенность, снова становясь памятным мне мальчишкой-семинаристом, — в этом прекрасном монастыре я обрел свою истинную любовь! — Как патетично, — смеюсь я, — позволь узнать имя твоей истинной любви, если это не секрет, конечно. — Конечно, не секрет, — Соланж становится в торжественную позу, воздевает руку к небесам и провозглашает, — имя моей истинной любви — послушники! — Все? Мой хохот вспугивает птичек, доселе прятавшихся в ветвях рябины. Стая срывается с места и с возмущенным щебетанием уносится прочь. — На всех бы меня, пожалуй, не хватило, — с сожалением констатирует Солли, радуясь произведенному эффекту, — да это и ни к чему. Ты удивишься, Гленн, но некоторые послушники и монахи, о, боги, действительно блюдут целибат, и я отношусь к их убеждениям с большим уважением, хоть и жалко их, бедолаг. В то же время здесь достаточно прелестных юношей, находящих меня привлекательным. — Ощущаешь себя падишахом? — продолжаю смеяться я. — Они любят меня, Гленн, — уже серьезно говорит Солли, — наверное, я не создан для долгих отношений с единственным человеком. Не всем это дано. Я никогда никого не неволю. Они приходят ко мне сами, потому что любому человеку хочется получить немного ласки, тепла и доброты. Я стараюсь дать все это каждому нуждающемуся, пусть не всегда приставшим монаху способом. Они действительно меня любят. — Я знаю, Солли, — говорю я тоже серьезно, — тебя нельзя не любить, и я безмерно рад тому, что став настоятелем, ты нисколько не изменился. — В отличие от некоторых, — бормочет себе под нос Соланж, но я успеваю расслышать его слова. — Ты меня имеешь в виду? Потерять еще и Солли было бы уже слишком. Скоро рядом со мной не останется ни одного близкого человека. Впрочем, лучше выяснить правду, чем ждать удара в спину. — Хочешь сказать, что я, придя к власти, стал заносчивой высокомерной скотиной? Ну, положим, таким я был и раньше, в этом смысле ничто не изменилось. — Разумеется, я не тебя имел в виду, — опровергает предположение настоятель, вызывая у меня облегченный вздох, — я о Джозефе. — Давно ты с ним виделся? Странно, Соланж из любимого монастыря не выезжал, насколько мне известно. К тому же, окажись он в Рьяне, не преминул бы заглянуть в гости, а еще более вероятно, погостил бы в моем дворце несколько дней. — Три дня назад. — Что? — Я виделся с Джозефом три дня назад, — повторяет Солли. — Где? — Здесь, — лаконично отвечает друг. — Не знал, что он собирался тебя навестить. Бог знает что творится за моей спиной. Бог знает что происходит в вверенной мне Альгерте и ее Церкви. Как никогда раньше ощущаю, что почти не контролирую ситуацию, а неприятности наматываются друг на друга, как толстые пыльные нитки в клубке. Между тем мы с Солли продолжаем идти вперед и незаметно для себя выходим на берег залива. Свежий ветер с воды приятно охлаждает мое отчего-то горящее лицо. Серые волны лениво лижут берег и так же медленно отползают обратно. Все здесь дышит покоем — сам монастырь и местность вокруг него. Линию пляжа сторожат высокие сосны с вечнозелеными кронами. Лиственных деревьев тут почти нет, ничто не пятнает берег желтым или красным. Если не знать, какое время года стоит на дворе, трудно догадаться, что лето закончилось. Разве что воздух стал ощутимо прохладнее. Воды залива почти спокойны. Ненастье и шторма придут позже. Пока нам дарована передышка, мимолетная пауза в начале осени. Один миг, один вздох, за которым последует… Что? — Джозеф приехал без предупреждения. Соланж пристраивается на отполированном ветром до белизны стволе упавшего дерева. Я присаживаюсь рядом. Некоторые новости лучше слушать сидя. — Мы говорили о тебе, и Великий Инквизитор настоятельно не рекомендовал мне передавать тебе содержание нашей беседы, Гленн. — Но ты решил нарушить обещание, не так ли? — Я ему ничего не обещал, — хмурится Солли и вдруг неожиданно по-мальчишески подмигивает, — а если и обещал, то держал в кармане фигу, так что наш уговор силы не имеет. — Как маленький, ей Богу, — укоризненно качаю головой я. — Зато он вел себя как большой, — снова хмурится настоятель, — по правде говоря, как большая сволочь он себя вел и нес всякую чушь. Говорил, между прочим, что ты очень болен. Намекал даже, что болезнь носит скорее душевный, чем телесный характер. — Иными словами, утверждал, что я спятил? — Вроде того. Упоминал маменьку твою, упокой, Господи, ее душу. Дескать, некоторые недуги могут передаваться по наследству, а Джозеф по доброте душевной из-за тебя очень переживает. И про отношения с королем еще. Мол они вконец испортились именно по твоей вине. То есть виноват в этом, конечно, не ты, а твой слабеющий рассудок. И мы с Великим Инквизитором как твои настоящие друзья, потому что другие лишь используют тебя, прикрываясь внешней доброжелательностью, должны тебе помочь. — Помочь… — эхом повторяю я. Это было бы прекрасно: кардинал повредился умом, возомнил, что умеет летать, а сам чуть не разбился, сиганув с крыши. Испортил отношения с королем, обвиняя того в одержимости демоном. Видит нечисть. Спасает опасных государственных преступников из королевской крепости. Наверное, я пожертвовал бы рассудком ради благополучия Альгерты и возрадовался, если бы происходящее было всего лишь плодом моего больного воображения. Красивая получилась бы легенда. Возможно, она вошла бы в историю, обросла жуткими или, напротив, романтическими подробностями. О безумном кардинале сложили бы несколько баллад. Менестрели исполняли бы их долгими летними ночами на потеху публике. Да, это было бы воистину чудесно, только я не верю в сказки. В нечисть верю, а в сказки — нет. Нагибаюсь, зачерпываю песок в ладонь, медленно пропускаю меж пальцев. Береговая линия альгертского залива узкая, с множеством валунов, разбросанных тут и там, но песок удивительно белый и мелкий. Летом по нему приятно прогуляться босиком. Я приехал отдохнуть в монастырь к старому другу. Просто приехал отдохнуть. — Гленн, — тревожно зовет Солли. — Да? — безучастно откликаюсь я, пропуская меж пальцев очередную порцию песка. — Прости, что огорчил тебя. — Ничего. Шорох упавших песчинок неразличим за мягким шелестом волн. Нужно сосредоточиться на любом звуке, постараться на время отключить мысли. Потом будет легче. — Гленн! Не даст он мне ничего отключить и ни на чем не сосредоточиться. — Что, Солли? С сожалением отряхиваю руки и отвлекаюсь от шума воды. — Мне кажется, Джозеф метит на твое место, — выпаливает Соланж. — Он всегда мечтал стать Великим Инквизитором, — возражаю я, — а не кардиналом Альгерты. — Аппетит приходит во время еды, — друг спрыгивает с бревна и теперь стоит передо мной, заслоняя вид на море, — он очень сильно изменился за то время, что мы не виделись. В плохую сторону изменился. Раньше он нелюдимым был, но порядочным и надежным, а теперь словно гадости замышляет и просчитывает выгодные для себя варианты. Знаешь, он мне настойчиво советовал задержать тебя здесь на как можно больший срок. — Никто не знал, что я собираюсь к тебе. — Значит, у стен есть уши! Значит, есть те, кто знает о тебе больше, чем хотелось бы, — размахивает руками Солли. — Но зачем ему мое отсутствие? — спрашиваю я, уже догадываясь, что Джозеф не о здоровье моем печется. — Вероятно, чтобы осуществить какие-то свои планы. Соланж перестает жестикулировать и понуро опускает плечи. — Думаю, тебе лучше вернуться в столицу, Гленн. Мне так хочется побыть с тобой подольше, но намерения Джозефа не ясны, да и сам он внушает опасения. Чувствую, что пока ты пребываешь здесь, в Рьяне может случиться что-то плохое. — Солли, — я тоже встаю, протягиваю руку, приподнимаю голову друга за подбородок так, чтобы глаза наши встретились, — ты действительно не поверил, что я сошел с ума? Соланж взгляд не отводит. Прежде чем он отвечает «нет», я уже верю в его искренность. — Хорошо, завтра же возвращаюсь. Жаль, не дали мне отдохнуть. Всего-то день удалось провести в этом благословенном месте, однако интуицией друга нельзя пренебрегать, да и мое сердце неспокойно. — Пойдем хоть накормлю тебя перед дорогой, — грустно улыбается Солли, беря меня за руку. Накормить меня не удается. Мальчишка-послушник несется нам навстречу, кубарем вылетает на пляж и чудом успевает затормозить, едва не сбив меня с ног. — Ваше Высокопреосвященство, Великий Инквизитор Альгерты убит!