Мизерикордия

Три дня тишины и одиночества. Контроль над стражниками, очевидно, усилили. Никто больше не приносит мне гостинцы, и запасы под тюфяком стремительно заканчиваются. Утром я допиваю последний глоток воды и сожалением проталкиваю бутылку между прутьев решетки. Не ровен час, кто-то увидит ее в камере, и моим благодетелям не поздоровится. Три дня тишины. Достаточно, чтобы подумать, наконец, о своей жизни. Достаточно, чтобы ответить честно на сотни накопившихся вопросов. Здесь нет никого, кто бы мог повлиять на меня и навязать свое мнение. Эрртруар. В который раз улыбаюсь, вспоминая его глаза цвета грозового неба, сильные руки, тихое: «Пощады». Если я действительно Равновесный и могу внушать любовь к себе всему сущему, даже будучи ограниченным пентаграммой, выходит, я сам могу выбирать себе спутника. Даже не так. Не «если я Равновесный», а «поскольку я Равновесный». В это нельзя не верить. Вера — единственное, что позволяет мне до сих пор оставаться на плаву. Вера в собственные силы. Вера в Альгерту. Отдав ей всего себя, я раз за разом забывал о собственном счастье. Правильно ли это? Может ли глубоко неудовлетворенный своей личной жизнью человек облагодетельствовать страну? Разве не правильнее сначала научиться любить себя? Признать свою сущность и через это признание дарить любовь другим? Я резко сажусь на тюфяке, забывая натянуть на плечи одеяло. Вот оно. Всю прошлую жизнь я не выбирал возлюбленных, напротив, выбирали меня. Я лишь жил по принципу «бери, что дают». Ветер. Это даже смешно. Он пришел в детские сны, очаровал, приманил к себе. Это было не трудно, учитывая, что вокруг одинокого ребенка не было никого, готового подарить ему ласку. Никого, кто бы выслушал, с кем можно было бы поговорить. Мать и та оказалась безумной. Была ли она моей матерью на самом деле или существовала формально, как, например, родители Найджела? Ладно, уже не важно. Я как брошенный щенок лизнул первую протянутую руку и признал проходимца хозяином. Мне не из чего было выбирать на тот момент. Что ж, Ветер все сделал правильно, в этом ему не откажешь. Дэвид. Он первый произнес слова любви, и я отчего-то решил, что наша любовь взаимна. Еще бы, рыцарь на белом коне. Поднявший меня на руки, вызволивший из плена смертельного холода, мудрый, бесконечно благостный. Надо было задуматься, отчего он отдал возлюбленного инквизитору, поставив традицию превыше любви. Но нет, я об этом не подумал. Мне было достаточно подачки в виде улыбки, разбегающейся лучиками морщинок вокруг добрых глаз. С Дэвидом все закончилось так, как должно было закончиться. Он изначально ставил собственную непогрешимость превыше любви, только я понял это слишком поздно. Роттгер. Удивительно, что хотя бы на этот раз мне хватило мужества не упасть бездумно в его объятия. Хотя, не появись Дэвид в нужный момент, еще неизвестно, чем бы все закончилось. Роттгер единственный из всех троих любил меня бескорыстно. Недаром я впоследствии думал, что у нас могло бы получиться жить вместе. Но опять же, с моей стороны это был скорее жест отчаяния, чем свободный выбор. Опять «бери, что дают». С момента знакомства я испытывал к инквизитору глубокую приязнь, но никогда не любил его так, как любят единственного. Дело не в ограничителе. Я сам отказывал себе в праве выбирать возлюбленного. Пентаграмма на груди опасно нагревается, обжигая кожу. Что, бог, хочешь в который раз показать, кто здесь главный кукловод? Доказать, что у твоей марионетки нет иных прав, как танцевать заданный тобой танец? Черта с два! Отныне я буду решать сам, даже если ты спалишь меня дотла. Я — Равновесный. «Замечательно, — вмешивается в мой внутренний монолог альтер эго, — многовато пафоса, но сойдет. В конце концов, ты лицо публичное, тебе положено мыслить масштабно. С тем, что ты большую часть времени вел себя как теленок на веревочке, мы разобрались. Осталось ответить лишь на один вопрос: чего ты хочешь?». «Я хочу Эрртруара, — в моем ответе нет ни капли сомнения, — хочу, чтобы он был рядом. Хочу, чтобы мы любили друг друга на равных». «Вполне вероятно, что он обманул тебя так же, как и все предыдущие, — печально вздыхает голос в голове, — нет никакой надежды, что демон вернется. Нет уверенности даже в том, что его признания были правдивыми». «Я верю, что он вернется, — упрямо отвечаю я, — я больше не позволю себе в нем сомневаться. Это мое право влюбленного». Крылья за спиной распускаются сами собой. Тело становится легким. Воздух наполняет грудь. Я выбрал и позволил себе принять свой выбор. Осталось дождаться Эрртруара. # Под конец четвертого дня в камеру входит Вега в сопровождении четырех крепких стражников. — Привет, Гленн, не сдох еще? — Мы с тобой, Вега, на брудершафт не пили, — я окидываю советника надменным взглядом, — едва ли твой титул позволяет разговаривать с принцем крови в подобном тоне. Амбалов зачем с собой притащил? Не боишься, что они услышат что-то, не предназначенное для их ушей и разболтают всем? — Не боюсь, — Вега возвращает мне надменный взгляд, — это моя личная охрана. Лучшие из лучших, к тому же, немые. Было сложно найти в Альгерте четырех крепких немых молодцов, но деньги творят чудеса, нам ли не знать? — Зачем пожаловал? Эх, Вега, в осторожности тебе не откажешь. Это же надо додуматься — нанять немую охрану! — Принес хорошие новости, — ухмыляется советник. — Король умер? Мне стоит больших усилий удержать лицо. Демонстрировать эмоции перед мерзавцем в любом случае нельзя. — Увы, пока нет, — продолжает ухмыляться Вега, — все еще почивать изволит. У меня хорошие новости лично для тебя, Гленн. — А именно? — Нынче ночью мучениям твоим придет конец, — ласково сообщает Вега, — нет никакого смысла держать тебя в камере. Того и гляди начнутся беспорядки, народ захочет видеть своего любимого и обожаемого Падре. Ну их к бесу, гораздо безопаснее и гуманнее от тебя избавиться. — Не выйдет, Вега. — Почему не выйдет? — удивление советника бальзамом проливается на мою порядком потрепанную душу. — Потому что я лицо духовное. Какой бы властью ты ни обладал, ты не можешь меня казнить, пока я добровольно не отрекусь от сана. А я не отрекусь. Ни за что. — Да, подложил ты мне свинью, — тень недовольства набегает на красивое лицо главного советника короля, — уже несколько лет я мечтаю увидеть тебя на плахе. Мне даже по ночам снится, как твоя голова отделяется от тела и катится прочь. О, какое это было бы наслаждение — лицезреть твою публичную казнь, Гленн! Но увы, иногда, чтобы добиться всего, приходится жертвовать частью. Казнить тебя прилюдно, увы, не получится. Слишком опасно. Я же не дурак — настраивать население Альгерты против себя. Так что ты сам раскаешься в своих грехах. Отречешься от сана и тихонько повесишься у себя в камере, не выдержав бремени своих ошибок. Прощальное письмо за тебя уже написали, даже расстарались сделать так, что почерк практически не отличим. Стражники подтвердят, что сегодня после моего ухода ты попросил у них перо и бумагу, и они, конечно, тебе не отказали. Кто же откажет Его Высокопреосвященству в такой малости? Под текстом покаянного письма будет стоять твоя подпись, заверенная печатью перстня Альгеров, который ты носишь на руке. После, когда твое бездыханное тело обнаружат повешенным на решетке камеры, к нему будет прилагаться неопровержимое, изложенное на бумаге, доказательство твоей вины. — Подожди, Вега, — перебиваю я, — во-первых, я вовсе не собираюсь вешаться. Во-вторых, как мы уже выяснили, не отрекусь от сана. Даже если представить, что отрекусь, чем, по-твоему, я скреплю подпись? Стражники мне еще свечу и воск предоставят? И потом, на чем я повешусь? У меня нет веревки. Воистину, фантазия твоя безгранична, но ты малость заигрался. — С фантазией у меня, действительно, дела обстоят неплохо, — подтверждает Вега, — я мог бы придумать что-нибудь поизящнее, но люди любят проверенные временем штампы. Ты поставишь печать, обмакнув перстень в собственную кровь, Гленн. Что касается остального, то поясню. Во-первых, повеситься тебе помогут специально обученные люди. В качестве веревки отлично подойдет шнуровка твоего камзола, которую ты мне отдашь. Это произойдет нынче ночью, чтобы у тебя было время помучиться от страха, ведь, как известно, смерти боятся все, даже ты. Во-вторых, от сана ты отречешься прямо сейчас. — Как ты этого собираешься добиться? — Разумеется, шантажом! Ликующая улыбка озаряет лицо Веги. Даже жалко его. Так старается, бедолага, и все зря. — Меня нечем шантажировать Вега, — притворно вздыхаю я, — в Рьяне друзей у меня не осталось. Кто погиб, кто находится так далеко, что даже я не знаю о месте их пребывания. О моем возлюбленном тебе ничего не известно. Поверь, твои ручонки слишком коротки, чтобы до него дотянуться. Интересно стало, да? Что ж, придется тебе помучиться от любопытства, ведь, как известно, оно присуще всем, даже тебе. У тебя ничего нет против меня, советник. — Ошибаешься, — Вега выдерживает театральную паузу, — кое о ком ты забыл. Сейчас покажу. Он жестом отсылает двух провожатых за дверь, но уже через минуту они возвращаются, таща под руки не сопротивляющегося Найджела. — Мальчишка сдохнет на твоих глазах, если ты не отречешься, — скалится Вега. Это удар ниже пояса. Приняв рассказ Эрртруара о мироустройстве, сопоставив факты, я давно подозревал, что под мальчишеским обликом скрывается могущественный Создатель. Это было невероятно, но иного объяснения происходящему я найти не мог, да и Найджел никогда не отрицал свою нечеловеческую сущность. Кто еще мог разговаривать, не открывая рта, читать мысли, находиться в нескольких местах одновременно, с легкостью отдавать распоряжения демонам? Мне было страшно представить, что рядом со мной находится самое могущественное в мире существо. Я старался лишний раз об этом не думать, но в глубине души знал, с кем имею дело. И что теперь? Разве Создатель позволил бы стражникам себя схватить? Разве болтался бы беспомощно в чужих руках? Выходит, я в очередной раз ошибся. Мальчишка всего лишь играл в Мессию, а я, дурак, повелся на его игру. Однако Найджелу угрожает смертельная опасность. Вега ни перед чем не остановится, зарежет мальчика у меня на глазах. Нет иного выхода, как отречься и подписать проклятое письмо. Эрртруар не пришел. Возможно, его что-то задержало, возможно, Князь оставил его просьбу без внимания, да мало ли что могло случиться. Я верю, что демон вернется, но жизнь Найджела висит на волоске прямо сейчас. Отречься от своей самой большой мечты? Презреть все, к чему шел годы и чего, в конце концов, добился? Навеки уничтожить свое доброе имя в глазах людей ради одной единственной жизни? Я смотрю в ясные глаза мальчишки, принимая самостоятельное решение. Альгерта не пропадет. Эдуард рано или поздно проснется и продолжит жить без демонической одержимости. Да, мой брат никудышный король, он слаб, ему не хватает воли, но откровенные глупости он делать не станет. К тому же у него будут хорошие советники. Избавившись от демона, Львенок обязательно вспомнит о своих истинных друзьях. Вернет Гентера в страну. Все потихонечку наладится. Мысленно прошу прощения у острозубой девочки в белой пушистой шубке. Прости меня, дорогая, я не могу поступить иначе. — Хорошо, Вега, давай сюда письмо. Так всегда бывает, когда решение принято и выбор сделан. Снежное безмолвие окутывает меня со всех сторон. Нет ни сожаления, ни страха, ни боли. Недрогнувшими пальцами распускаю шнуровку камзола. Отдаю тесьму советнику. Подписываю протянутую Вегой бумагу. Равнодушно наблюдаю, как один из немых стражников вспарывает мое запястье кинжалом. Окунаю перстень Альгеров в кровь. Визирую подпись. Все. Я больше не кардинал Альгерты. — Почему вы так поступили? — беззвучно спрашивает безмолствовавший ранее Найджел. — Потому что я люблю тебя. — Я думал, любовь выдумали люди. — Возможно, дорогой. В таком случае, это их самая лучшая выдумка. И быстро добавляю: — Исчезни из Рьяна, как только выйдешь отсюда. Вега не заинтересован в свидетелях и попытается тебя уничтожить, как только меня убьют. Затаись где угодно и возвращайся не раньше, чем Эдуард проснется. — Хорошо, — слышится в ответ. И после недолгой паузы: — Спасибо.