искусство

с самого детства друзьями вани были лист а4 и карандаши твёрдо-мягкие. маленькими ручками он неловко царапал что-то на бумаге, удивляясь интересным линиям, да и в общем-то рисовал всё, что казалось ему смешным, красивым или важным. это могла быть соседская кошка, серая такая, в чёрную полоску, которую ваня очень любил; машина, чьей марки он не знал будучи ребёнком, казалась ему невероятно огромной и классной. так и по жизни пошло. ваня любит рисовать. нет.. теперь не совсем так. он любит рисовать серёжу. выводить неровными линиями густые кудри волос, всматриваться часами в результат и жалеть, что рукой, к сожалению, зарыться в них не получится, хотя пытался и не раз. он мазками красок выделяет тени под уставшими яркими глазами, а после обязательно зависает с кистью, приложенной к холсту, и думает. думает о том, какие же у пешкова всё-таки черты лица удивительно-нежные. сильные, но аккуратные. рукой проводит по шероховатой поверхности рисунка и примечает для себя, что кожа у серёжи почти такая же по ощущениям — суховатая, с впадинками и мельчайшими следами от шрамов, неровностями. смешивает краски, с упоением выстраивая дальнейшие действия насчёт будущей картины. вот здесь — чёткая линия, а здесь, над бровями, осторожные касания тонкой кистью... ваня каждый раз раздражённо мнёт пальцы рук, если у него не получается попасть в нужный по тональности цвет. откидывает кисти в угол комнаты к остальным, таким же кистям, "провинившимся" в неровной или лишней линии. не терпит он оплошностей, если рисует пешкова. губы в кровь искусывает и, сплёвывая металлическую слюну снова и снова, опухшими глазами всматривается в рисунок. он в голове прокручивает излюбленный образ и выдыхает шумно, так и не найдя причину несоответствия. у него в мастерской стены увешаны, казалось бы, прекрасными работами с изображением кудрявого парня. однако же все он считает далёкими от совершенства и не достойными выйти в свет. намозоленными в кровь пальцами русый сотню раз вырисовывает линию скул и носа, а следом сотню раз стирает неудовлетворительный результат. «помешательство?», — подумаете вы. а я отвечу — любовь творца, чистая и самая нежная на свете. так бог не любил ни одну собой созданную тварь. ваня не понимает, как по-другому можно выразить все свои чувства, вот и делает то, что получается лучше всего. и если он любит рисовать серёжу, то серёжа души не чает в ване, рисующем его. замкнутый круг получается. не могут они друг без друга, пытались. ломка скручивала кости, по кусочкам изнутри вырезала на подкорке мозга противоположные имена у каждого. если дипинс устало потирает веки, горящие огнём, а пешков нежно обнимает его со спины, боль затухает постепенно, и обволакивает неожиданно спокойствие. или когда серёжа вдруг в мысли свои проваливается с головой, ваня за любимые кудри его из болота вытаскивает. предварительно, кстати, вылив ведро холодной воды на голову, чтобы в себя пришёл, а потом целует мягко в скулы, нос и краешки губ. они для друг друга как болеутоляющее, самое действенное и нужное. днём ваня рисует сосредоточенно, потому что в память у него серёжа под каждым углом въелся. казалось, залез под кожу совершенно точно. но стоит кудрявому показаться на пороге, парень понимает, что, блять, не такой он на его портретах.... совсем! это током по венам бьёт, резкий импульс посылая в сердце. ну почему не получается ничего? — слышишь, кудрявый, повернись чу-чуть левее, я не вижу нормально под таким углом! — ваня хмурится, смотря то на холст, то на серёжу. — недоразумение ты патлатое, у меня спина затекла, блядь! я устал, — ворчит пешков, но просьбу (это можно так назвать?) выполняет. — да ты ж моя хорошая, устала она, — русый дразнится, довольный таким "повиновением", и кистью случайно мажет по почти готовому рисунку, — сука! мгновенная карма, так сказать. — я твой, да, — пешков смеётся громко, потому что ваня забавный, когда ошибается и потом, нахохлившись, пытается исправить косяк. — сам напросился. русый со стула поднимается вальяжно, улыбаясь, и с прищуром движется к сидящему парню. руки за спиной держит, что у серёжи не вызывает ни капли доверия, потому он рефлекторно напрягается и отодвигается слегка к краю дивана. а тот, блять, резко прыгает прямо на него, словно лисица в снег, и руками измазанными на лице оставляет забавные отпечатки, смазанные линии и точки незамысловатые. серёжа не хочет сопротивляться даже, потому что ваня слишком счастливый в такие моменты, красивый и растрёпанный сильнее обычного. пешков лишь сам большим пальцем в краску залезает и тыкает в нос русого, оставляя след на самом кончике. оба зависают, улыбаясь как-то внимательно и рассматривая получившиеся "узоры" на лицах друг друга. искусство влюблённых? серёжа первый тянется к потресканным губам напротив, сминает их, чувствуя теперь не только запах краски, но и её вкус. ваня руками своими к щекам чужим прислоняется и улыбки глупой в поцелуй сдержать не может. ну любит он, слышите? да слышите наверняка, ибо сердце его на мотив марша учащённо колотится, так громко и торжественно. разбросанная одежда и приглушённый свет. кожа к коже. ваня дышит обрывисто, приятно обжигаясь касаниями чужими. внимает им на одном каком-то животном ощущении, почти подсознательно. тонет в звуках и запахе его, серёжи, особенном, оставляя на широкой спине кудрявого розоватые дорожки. из-под полуприкрытых век, подрагивающих и влажных, русый наблюдает за серёжей, склонившим голову к его напряжённому прессу, и чувствует прикосновения языка к разгорячённой коже. разочарованно выгибается навстречу, когда ощущает, как тот отстраняется, потому притягивает его к себе снова, приобнимая под лопатками. они обходятся почти без прелюдий, но с нежностью позволяют друг другу насладиться теплом их тел. парень мычит еле слышно, покусывая то губы, то подбородок пешкова. он потерять связь с реальностью сотню раз успевает, пока серёжа руками одними чуть ли до пика не доводит, терпеливо подготавливая тело русого. делать больно своему любовнику у этих двоих не принято. дипинс готов поклясться, что действительно почти умер, когда кудрявый таки пальцы на член заменил и двигаться начал. размеренно и тягуче, постепенно наращивая темп, пешков успевал руки их неловко сцеплять, иногда колено русого целовал на выдохах, а после до влажного виска тянулся и мазал языком по пульсирующей венке. ваня никогда не сможет описать всех тех эмоций, когда кудрявый от нежных движений переходит в нечто более требовательное, тщательно меняет позу, чтобы доставить партнёру как можно больше ощущений. он лишь краем сознания ловит чужое рваное дыхание и кончает почти вместе с серёжей, прикусив щёку изнутри. позже, чуть придя в себя, из последних сил уговаривает пешкова принять с ним вместе душ, так как не любит он спать такой.... пахнущий сексом. на это кудрявый реагирует всегда одинаково — смеётся и называет нелепостью. ну что поделать! — в следующий раз я сверху, — серьёзно говорит ваня, уже ощущая неприятное покалывание в пояснице. — только не забывай, что ты в прошлый раз мазь, блять, со смазкой перепутал. я такого испытывать не хочу больше, — серёжа брызгает ему в лицо воды, улыбаясь. — да нахуй иди, тапок ёбаный, я ж случайно! — кто тут ёбаный ещё. пешков смеётся, обнимая раскрасневшегося парня, и ему кажется, что счастливее, чем они, нет никого. ваня всегда думал, что будет любить только две вещи — баскетбол и рисование, но какого-то чёрта на первое место вписалось вот это кудрявое, заслоняя собой всё когда-либо интересующее. он рад, ведь жизнь стала яркими красками играть лишь после встречи с ним. а ведь раньше русый и рисовал только чёрно-белые работы, считая, что не сумеет своими руками создать что-то живое разными цветами. а потом появился серёжа, и ваня понял, что так и есть. не сможет он нарисовать живое и яркое. ведь, блять, ярче и живее пешкова в мире ничего нет.