пустота в тебе

      у дазая губы сухие, ощутимо шероховатые и постоянно изуродованные всезнающей ухмылкой. без неё дазай не целуется. по крайней мере с чуей.       — ты так держишь меня за плечи, будто боишься упасть, — шепчет он, и в голосе яда больше, чем в нём самом.       — не бойся, — просит дазай. — тебе лететь невысоко.       чуя скалится и, не размениваясь на мелочи, бьёт сразу в солнечное сплетение, наслаждаясь тем, как округляется рот жадно глотающего воздух дазая. который, как им обоим прекрасно известно, позволил этот удар.       — целуй же, пока достаёшь, — выхаркивает дазай, и чуе мерещатся его слова — мерзкого красно-коричневого цвета, склизко дрожащие.       привычно отвратительные, как и всё, что дазай способен сказать.       чуя вцепляется пальцами в бинты на чужой шее, притягивает к себе, пытаясь задушить. дазай смеётся кровавыми кляксами и высокомерно кривит губы. чуя целует его, закрывая глаза. ведь если не видишь — не существует.       дазай отстраняется, захлёбываясь смехом и небрежно оттирая рот рукавом плаща. заляпывающую его кровь и грязь он никогда так не стирает.       — когда я целуюсь с тобой, я целую пустоту, — голос у дазая весёлый, чуть выше, чем обычно.              такой, словно он сейчас достанет из ниоткуда пистолет, засунет себе в глотку ствол и вдавит спусковой крючок резко, до боли в пальце. а пуля всё равно пройдёт мимо.       потому что такие, как дазай, не умирают так просто. чтобы умереть, нужно быть чем-то большим, чем ненасытной черной дырой. уж это-то чуе прекрасно известно.       — не поверишь, но я делаю то же самое, — отвечает он, любуясь тем, как дазай морщится и потирает то место, где у людей находится сердце.       подходит ближе и дёргает за волосы, заставляя наклониться.       у пустоты омерзительно холодные губы и руки.       упиваясь ей, чуя находит в себе хоть что-то человеческое.