Прах времен

По горбатой дороге, подскакивая на частых кочках, огибая глубокие ямы, в которых чернела дождевая вода, буксуя на размытых дождями участках постаревшей дороги, тихо катился КРАЗ. Солнце еще не успело выглянуть из-за волнистых горбов гор, но его лучи уже пробивали свинцовую завесу из туч, оставляя на темном небосводе яркие, пылающие огнем раны. Впервые за последние несколько дней установилась тихая, спокойная погода, только ветер пугливо покачивал редкие ветки черных деревьев. Кругом и вовсе было пусто: только грязь да пепел. Егерь был уже далеко от “Девятого” — пункт почти мгновенно скрылся за колоннами мрачных деревьев, которые, казалось, облепили собой всю округу, оставив лишь небольшой коридор ухабистой дороги. Но кавказца не волновала плохая видимость, он знал эту местность лучше, чем любой другой. В кабине машины стояла могильная тишина. Егерь старался смотреть только на дорогу, но каждый раз невольно поглядывал то на Зевса, что пристроился между двух сидений и мирно спал, то на Даню, перебирающего в руках старый блокнот, исчерченный записями. Перевозчик было потянулся за сигаретами, но, вспомнил, что вчера выкурил последние. — Даня, есть сигареты? — отреченно спросил Егерь. Пацан еще с секунду помял блокнот в руках и, спрятав его под плащ, что выдал ему кавказец, нырнул руками в карманы. Нащупав пачку заветных успокоительных, вытащенных из тайника Хриплого, он почти достал их, как вдруг пресек себя резким движением. — Нет… — еле выдавив из себя, отвечал парень. Кавказец махнул рукой: — Ну и хрен с ними… Пацан продолжил шерстить в записях, коими изобиловал блокнот незнакомца из деревни. Почерк был ужасен: маленькие, несуразные буквы смещали друг друга, то вздымаясь вверх, то сползая вниз. Несмотря на это, юноше удалось много чего разобрать. Большинство записей являлись отрывками из каких-то речей: они были аккуратно записаны, с датой, но без года; сам текст был озаглавлен и рядом с ним стояла римская цифра. Самая первая заметка датирована ноябрем, а значит, дневнику по меньшей мере год. Ее содержание была явно было порождением чьей-то больной фантазии: «Слово Якове» I «И пришло мне озарение, и пришло мне слово, и открылся мне путь! О, да снизойди до земных пустот, да озари своим пламенем гнилую земь нашу, истреби отродьев сатанистских, пусть грешники узрят пламя! Пламя, что сожжет, и пламя, что превратит все в пепел! А на костях грешников, да взрастет новый и чистый мир, да взрастит Он новые души преданных Единому Ему! Ты — панацея! Ты — дух Новейшего Завета! О, снизойди и покори нас!» Дальше буквы размывались, перетекая в непонятные символы, а перевернув страницу, Даня увидел десятки мелких, но дотошно проработанных рисунков: кресты, пентаграммы, непонятные линии, кусочки текста, видимо на латинском… Посередине же, мрачно взирая, стоял бородатый мужчина, нарисованный какой-то красной, уже потемневшей краской. Линии его тела были неровными и кривыми, а отвратительное и страшное лицо внушало страх: несколько уродливых, горбатых шрамов расползлись по всей физиономии, густая, черная борода почти доставала до широкой груди. Но самым мерзким были глаза старика: один, судя по рисунку поблек, но вот второй… На его месте растянулась паучья сеть, сплетенная будто человеческой плотью , из отверстий которой виднелись черные точки, похожие на мелких комаров или мух. Даня, не сдержав отвращения, сморщился. Одет этот святоша был в церковную робу, тщательно закрашенную той же кровавой краской, только вот на груди зиял черный крест. Под рисунком надпись: «Святой Яков». Парнишка невольно дернулся и поспешил захлопнуть странный блокнот. Сразу же вспомнился тот повешенный старик, его пустые, черные глазницы, тело, лениво покачивающееся из стороны в сторону, словно часовой маятник. Воспоминания снова влекли Даню в прошлое, возвращали в тот роковой день, когда его семьи не стало. Смотря на одни и те же черные деревья, он не мог думать об ином: окружение напоминало только смерть и уныние. Боль и отчаяние. За день до отъезда, когда Егерь снова пришел в медпункт, Даня ничего ему не сказал. Едва сдерживаясь, он смог только выслушать ветерана. Кавказец не пытался просить, запугивать или умаливать парнишку уехать с ним. Он говорил холодно и отстраненно, словно ему было без разницы поедет Даня с ним или нет. — У тебя два варианта, пацан: первый — ехать со мной, подальше отсюда. И второй — сдохнуть на месте. Рубахин церемониться с тобой не будет, а потому выбор у тебя скудный. Решай. — после перевозчик ушел. Прошел час, затем второй. Даня сидел в одной позе, совершенно не двигаясь и смотрел в одну точку на стене. Паук, что давно прижился на ней, даже успел сплести небольшую сеть, куда залетела огромная и жирная муха. Пока та тщетно пыталась вырваться из цепных оков, восьминогий убийца не спеша приступал к трапезе. Муха дергалась, пыталась отцепиться и улететь, но паук неумолимо приближался. Наконец, он стал медленно пожирать ее, впрыснув убийственный яд внутрь. Вскоре жертва стихла, перестав нервно дергаться. Раздался хлопок. Даня оборвал праздник пауку, размазав его тушку по стене. А потом ударил еще. И еще. Когда от насекомого не осталось и мокрого места, парень, наконец-то успокоился. Выбора не было: умирать здесь он не хотел, а потому, когда Егерь вернулся, то, превозмогая отвращение, согласился. И пусть разумом он понимал, что перевозчик не виноват, но все равно всем сердцем ненавидел его. Позволить допустить смерть всех — и новичков и опытнейшего ветерана, эта ошибка, которую нельзя простить. Никогда. Время пролетело незаметно. Пока пацан ворошил заметки, Егерь проезжал мимо последних, пусть и полностью разграбленных деревушек и одиноких домов. Костры разведчиков становились все реже, а затем и вовсе исчезли, оставив одинокий грузовик среди черных ветвей и болот. Дорога, если ее можно было так назвать, и раньше была паршивой, а сейчас, после ядерной бури, от нее осталось только название. Хорошо, что машины перевозчиков, которые часто ездили к пункту, не позволили сорнякам сожрать ее. Ближайшие двести километров были совершенно пусты и безлюдны: горелый лес, высохшие болота и редкие ручьи — вот и все красоты. Лишь раз по пути встретилась крупная речка, вдоль и поперек испещренная огромными валунами, да и та больше напоминала болото. Пусть она и была достаточной глубины, Егерь знал все тайные тропы и безопасные пути, а потому преодолели они это препятствие быстро. Вскоре, прямо за сгоревшими полями и уродливыми деревьями раскинулся старый, полузаброшенный городок. Даня отвел взгляд от взгляд от записок, снова увлекших его — и на секунду замер. Никогда, никогда за всю свою жизнь он не отъезжал от пункта так далеко. Ему с самого детства говорили, что там, за оградительными стенами ничего и никого нет, — только бандиты, монстры и редкие одинокие скитальцы, потерявшие рассудок. Хриплый часто рассказывал ему страшные истории, о том, как за пунктом людей убивают и сжирают, как те редкие добровольцы, рискнувшие вылезти за колючую проволоку погибают страшной смертью. Тогда он не понимал, зачем старик так пугал его, но сейчас, кажется, понял… Только безумец решится выйти за пункт. Даня невольно посмотрел на Егеря. Тот был словно камень: невозмутимо и спокойно он вел КРАЗ, лишь изредка оглядываясь по сторонам. Грузовик потихоньку въезжал в мертвый город. Вокруг стелились заброшенные, разрушенные дома, едва стоящие на ногах. Они напоминали юнцу старых и дряхлых стариков: осунувшиеся, с жеванной, изрезанной сотнями морщин кожей, дрожащими костлявыми руками и суровым, полным страданиями и болью взглядом. Они, будто бы недвижимо наблюдали за одинокими путниками, что посмели нарушить их долгий покой. И если половина домов, была дряхлыми стариками, то другая половина — сгнившими мертвецами. Перед смертью по ним прошелся пожар, обугливший их бедные лица, пролили жуткие дожди, заставившие их мертвые тела сгнить. Каждый дом напоминал о том дне, когда мира не стало, когда человечество уничтожило себя. Но если война так изуродовала людские дома, то что же пережили люди, и пережили они вообще? Даня вздрогнул. — Это Багдарин. — сказал Егерь, не отвлекаясь от дороги. — Раньше это был обычный, мелкий городок, но вот что с ним сделала война. Парень молчал, ведь был не в силах оторваться от страшной, но вместе с тем и завораживающей картиной погибшего в адских муках города. И снова он сравнил это ощущение с тем, когда увидел повесившегося старика. Тот же пустой, безразличный взгляд, та же отрешенность… — И таких теперь тысячи… — продолжил кавказец. Снова повисла тишина, прерываемая лишь стуком колес грузовика. А вот и центр — совершенно безлюдный и пустой. Не было даже машин, мусора или чего еще — обезумевшие люди за пятнадцать лет стащили все, что только можно. Грузовик словно обтянуло мраком, несмотря на то, что солнце сияло высоко над головой, отгоняя тучи. Тихо шуршал ветер, играя с редкими опавшими листами. Вдруг КРАЗ заглох невдалеке от большого двухэтажного здания, окутанного горбатыми, страшными деревьями. Из трубы двухэтажного дома струился дымок. Сам дом чудом сохранился: пусть краска облупилась и дерево давно начало гнить, нельзя было сказать, что здание пережило мировую катастрофу. Скорей, оно просто прошло через пожар, что оставил отпечаток из сажи и обгоревших досок. В треснувших окнах играли блики солнечных лучей, отражая свет прямо на лобовое стекло. Даня зажмурился. — Пошли. — приказал Егерь. Он взял небольшой рюкзак на 30 литров, используемый им для коротких вылазок, где ютились запасы первой необходимости: еда, вода, лекарства и немного патронов; после закинул за плечо любимый 74 АКСУ и выпрыгнул. За ним юркнул Зевс. Парень послушался и молча вышел наружу, прихватив уже свой калаш. Все остальные запасы, которые выгреб Егерь у себя из конуры лежали в кузове КРАЗа — аккуратно сложенные и плотно упакованные. Округа была пропитана запахом пыли и копоти, впрочем, как и везде. — Сиди здесь, понял? — сказал Егерь, глядя Зевсу в блеклые глаза. — На всякий случай. И ты… — теперь он буравил взглядом парнишку, лениво тянущего за собой оружие. Даня больше не походил на себя прежнего: лицо было истесано тремя шрамами, повязка, плотно натянутая на пораженный глаз напоминала о случившихся ужасах. Он устало и отрешенно бродил единственным глазом по округе, в надежде зацепиться хоть за что-то интересное. Кавказец скрылся в багажнике КРАЗа, оставив двух мутантов наедине. Пацан не решался подойти к собаке ближе, то ли боялся, то ли ему просто было противно прикасаться к этому отродью дьявола. Но вот Зевса Даня заинтересовал. Он тихо, покачиваясь из стороны в сторону, лениво поднимая свои огромные лапы, приблизился к Дане. Обнюхав сперва ноги, а потом и руки, которые парнишка пытался убрать подальше, Зевс резко цапнул Даню. И зарычал. — Чего… —бормотал пацан, недоумевающе глядя в глаза животному. — Ты охренел? Тут он замер: что-то случилось. В голову словно ударил мощный импульс, заставивший все вокруг замереть. Окружение, словно погасло, оставив лишь Даню и Зевса. Молниями ударили мысли, чувства, запахи, но, словно не родные. Будто снаружи был источник, издающий эти ощущения. Взгляд пацана остановился на Зевсе. Тот вилял хвостом, радостно высунув язык. — Эй, ты, что… Разговариваешь? — полный изумления спрашивал Даня. В ответ лишь рык. Но теперь, пацан различал в этом животном рыке что-то человеческое, такое близкое и одновременно далекое. Пес, словно передавал свои чувства, поток своего сознания парню. Даня различил в этом коротком импульсе радость. Как будто Зевс был рад видеть своего нового друга. — Охренеть… — Даню застилали воспоминания и чувства, которых он не переживал, какие-то короткие, совсем незапоминающиеся обрывки. Было не по себе. Словно ударил наркотик, бесконечно расширяющий сознание, убивающий всю окружающую реальность, искажающий рассудок. Еще несколько минут он не отрывался от пса. Несколько мимолетных мгновений затянулись на часы, потоки мыслей соприкасались, словно ручьями стекая в один… Даня чувствовал, что разговаривает с псом, но не посредством общения, а скорее… Прямого понимания друг друга. В этих блеклых собачьих глазах таилось столько чувств и переживаний, столько скрытого от человеческих глаз. — Эй, чтоб тебя! — гаркнул Егерь, толкая юнца из стороны в сторону. — Просыпайся! Даню будто бы вынули из бочки с водой. — Д… Да… — еле открывая рот отвечал Даня. Он не сводил глаз с Зевса. — В общем ты понял. Я ухожу перетереть с Ромом в тот перевалочный пункт. — кавказец пальцем указал на широкое двухэтажное здание, огражденное разбитым забором. — На всякий случай ты тут поохраняешь. Пацан кивнул. Егерь приказал Зевсу сидеть здесь же, а сам накинул рюкзак и ушел, оставив пару мутантов наедине. Давно кавказца здесь не было. Он проходил мимо лихо закрученных сожженных деревьев, шуршал ногами по выстланной промокшими и опавшими листьями траве. За забором были свалены старые, убитые машины. Куча «Жигулей», «Волг», и несколько «Тойот» — давно вскрытых и опустошенных. Среди всего этого кладбища трупов выделялись лишь несколько машин: «Шишига» Рома, несколько УАЗОВ, совершенно незнакомых Егерю и старенький 67 ГАЗ, принадлежавший заядлому выпивохе и игроку в карты — Тополю. Проходя мимо вымершего автопарка, взгляд кавказца несколько раз уцепился за «Шишигу». Во времена, когда Егерь часто путешествовал по сибирским пустошам, он крепко сдружился с основателем этого пункта — Ромом. Вместе они воскресили 66 ГАЗ, используя все, что попадалось под руку: двигатель от «Беларуса», коробка передач с него же, колеса с УРАЛа, даже патрубки с жигулей, — все шло в ход. Над этим проектом они трудились долго, но в конце концов, получили превосходную машину, оборудованную под сибирские реалии. Правда сейчас, «Шишига» представляла собой лишь призрак величия прошлого: кузов повело, рама прогнила в нескольких местах, шины были пробиты, будка чем-то изорвана, а кабину и вовсе, будто прижали огромным валуном. Кавказец подошел к машине. Он погладил ее, словно коня по морде и грустно вздохнул. — Потрепала тебя жизнь, да? А вот 67 Тополя был в полном здравии. Этот старичок прожил больше Егеря и застал времена Союза. Тополь тщательно следил за здоровьем машины: постоянно осматривал и обновлял и без того дефицитные детали. 67 был изранен: по кузову расползлись шлейфы от когтей и вмятины от пуль, но это лишь придавало ему суровости. Наконец, кавказец подошел к центральному входу: остальные подъезды завалили, в целях безопасности. Было подозрительно тихо: ни пьяных криков, обычно слышимых со второго этажа, ни задорных песен о былом, ни трезвона наскоро собранного радио, которое Ром в шутку называл «Балаболом». «Может спят?» — подумал кавказец. Противно заскулила дряхлая деревянная дверь. Вот Егерь уже вошел на первый этаж и тихо поплелся по скрипучему и давно прогнившему полу. Каждый тяжелый шаг перевозчика громко отдавался во всех уголках двухэтажки. Само здание изнутри содержало в себе по восемь квартир на каждом этаже, причем на первом было совершенно пусто: Ром крепко запечатал квартиры первого — там хранились боеприпасы и провизия, а вот на втором ютились и жили сталкеры. Пройдя несколько метров по пустому коридору, освещенному лишь парой окон по периферии, Егерь свернул на лестничную клетку. Это была единственная лестница, что вела к людям, а потому на ее стыке была установлена крепкая решетчатая дверь, обтянутая сеткой. Ее смыкал огромный амбарный замок. Обычно за ней стоял дежурный, пропускающий людей. На секунду кавказец замер. Еще при входе он учуял неприятный, едкий запах пороха, а теперь, когда увидел напрочь сорванный замок и распахнутую настежь дверь, тут же выхватил гранату. Продев палец в кольцо, он готов был в любую секунду закинуть ее, подорвав чужаков, пробравшихся в внутрь. С поднятой рукой, кавказец медленно, не рискуя делать резких движений, поднимался по лестнице. Враги, должно быть, давно услышали его, а потому уже ждали в засаде. Еще и шаги, отдающиеся громким эхом по зданию, сильно мешали. — Эй! — прокричал Егерь, разрывая тишину. — Я сдаюсь! Не стреляйте! — он почти подошел пролету лестницы ведущей на второй этаж, откуда виднелось дуло автомата. Послышалось шуршание и вскоре раздался мерзкий, крысиный голос: — Оружие бросишь у входа, понял?! — Как скажете… — щелкнула чека. Граната приземлилась точно в проем, под ноги бандитам. Раз, два, три… Прогремел взрыв. Дом задрожал, а проем заволокло дымом и едкой гарью. Кавказец успел нырнуть вниз лестницы, а потому разлетевшиеся по округе осколки не задели его. Крики бедолаг смешались с оглушительным взрывом. На секунду все затихло. Как только дым немного улегся, Егерь тут же ввалился на развороченную гранатой площадку. Перед глазами все еще стояла дымовая завеса, но острый взгляд различил несколько силуэтов, развалившихся по полу. Застрекотал автомат. Короткие очереди ударили по каждому лежавшему ублюдку. Скоро пыль совсем осела. Кавказец теперь уже намного спокойней шагнул в эпицентр удара. Проемы дверей разворотило в щепки — все застелило обломками, перемешанными с кровью. Здесь лежало где-то шесть человек: услышав незнакомца они все собрались у площадки. Роковая ошибка. Тела их были пробиты, кровь струилась отовсюду. Кавказец опустил автомат. Осколки разлетелись по всему этажу, впившись врагам в незащищенное тело. Они, словно нож масло, разрезали шею, животы, лица противников. Некоторые из тех, кто еще сбито дышал пропитанным копотью воздухом, обняли остатками рук лица. Все погибли почти сразу, а те, кто чудом выжил после взрыва, проглотили очередь свинца. В воздухе витала отвратительная смесь: людская кровь, вперемешку с порохом, заставила кавказца сморщиться. С мертвых тел натекали лужи темной крови. Стены, словно старинный фотоаппарат отпечатали силуэты противников. Перевозчик на всякий случай проверил каждого мародера еще раз — вдруг один из ублюдков выжил. Но нет, даже самых крайних накрыло осколками. Кавказец выдохнул. Взрыв разворотил захудалые двери. Егерь заметил, что в курилке, — месте, где две квартиры слепили в одну большую, лежала куча тел. Человек так двадцать, криво сваленных между собой трупов… Он было хотел пройти туда, но тут же одернул себя. «Вдруг еще где есть…» — подумал перевозчик. Он обошел все квартиры второго этажа и ничего не нашел. В настежь распахнутых квартирах разворошили все. Раньше комнаты были уютно обустроены — в стареньких, понурых шкафчиках лежало все добро местных: патроны, оружейный хлам, личные дневники, заметки и карты местности. В самых дальних углах они прятали самое ценное — обрывки воспоминаний о старом мире, где не было месту бесконечной боли и страданиям. Заштопанные детские игрушки, напоминавшие о семье, ветхие фотографии былой юности, что запечатлели совсем наивные лица. Почти в каждой комнате стояли кресты и иконки, на многих стенах ножом были выбиты молитвы и прошения. В одной комнате кавказец нашел старого, несколько раз сшитого заплатками медведя. Из него торчала куча распустившихся ниток, правая лапа небрежно болталась из стороны в сторону. На месте глаз торчали черные пуговицы. Игрушка была испачкана в крови. Совсем недавней. На столе валялись кучи испещренных заметками бумаг, а под их слоем томилась огромная карта окрестностей, тщательно отмеченной какими-то значками и крестиками. Судя по всему, красными крестами отмечались очищенные зоны, а вот огромными черными точками обозначались базы врагов или гнезда мутантов. Видимо пункт просто-напросто прижали бандиты. «Как все поменялось» — вздохнул кавказец. Теперь, когда все комнаты были проверены, можно было идти в курилку. По трещинам развалившихся окон застучали капли, набирающего силу дождя. Небо снова стягивали мрачные лики туч, оставляя солнечному шару все меньше места. С первого этажа послышались громкие шаги — пара человек, сломя голову неслись на второй этаж. Кавказец нырнул в комнату и затих. После, он немного выглянул из-за проема. — Стой! Стой я тебе говорю, придурок! — звуки становились все слышней. Егерь был готов в любую секунду продырявить вражеский череп.. Дождь усиливался. Тут из разбитого дверного проема выскочил Зевс. Он бежал, сломя голову, то и дело спотыкаясь о тела убитых. За ним, дрожа всем телом вывалился Даня. Он рыскал дрожащим дулом автомата во все стороны, пытаясь обнаружить противника. Как только его взгляд остановился на нелицеприятной картине из кучи человеческих тел истекающих кровью и кучи вывалившихся органов, то тут же обхватил руками лицо, попытавшись сдержать рвоту. Перевозчик, палец которого едва не нажал на курок, облегченно выдохнул. — Даня, это я! — прокричал он, высунув руку за дверь. Пацан, все еще немного шатаясь побрел к перевозчику. Зевс уже успел отругать своего хозяина за самонадеянность, а потому сейчас спокойно обнюхивал тела мародеров. Если в куче трупов у лестницы живых точно не было, то вот в курилке лежало несколько раненых. Видимо, атака базу не задалась и группе Рома удалось оказать сопротивление. Отдельно от сваленных тел, корчились от боли и постанывали несколько бандитов — паре из них пробили живот, а одному прострелили ногу. — Уроды… — пробурчал Егерь, всматриваясь одному бедолаге в глаза. — Щас вы мне все расскажете. Кавказец приказал пацану разжечь костер, прямо в бочке, откуда дымились еще не погасшие угольки костра. Пока Даня отводил взгляд от мертвых, будто бы впившихся ему в единственный глаз, перевозчик усадил одного из раненных на кривой жестянной стульчик, прямо рядом с треснувшим окном. Пара тяжелых оплеух привели больного в чувство. Он тут же зарыскал глазами, пытаясь понять где он и кто перед ним стоит. — Странно, что взрыв тебя не разбудил… — отрешенно говорил Егерь. — Впрочем… Тут же в голень, прямо по рукоять, вонзился охотничий нож. Бандит запищал от боли и едва не свалился со стула. — Ну, сука… — оскалился кавказец и провернул лезвие вокруг своей оси. Здание оглушил пронзительный крик. — Что вам здесь надо!? — Не…Яе... — этот крысеныш жадно глотал воздух. По лицу потекли слюни, сопли и слезы, смешавшись в одну противную вязкую массу. Последовала череда мощных ударов. Бандит, противно плача, выплюнул несколько зубов, вместе с кровью. — Разбуди тех двоих… — сказал Егерь, удерживая пленника за плечо. — Пусть посмотрят. Даня, успевший развести небольшой огонек, послушался. Он было хотел вмешаться и остановить кавказца, но, увидев в его глазах блеск, полный жажды крови, одернул себя. «Во что я ввязался…» — думал он, подходя к мародерам. За спиной слышались все нарастающие удары. Все нарастающие крики боли. Все нарастающий голод. — Эй, вставай! — парень слегка треснул по щеке больного. — Вставай! Тот не реагировал, только что-то бессознательно бормоча. — Тупая скотина! — орал кавказец, проворачивая нож в ране. — Отвечай! — Мы… Яко… Нас… Сместили… — пленного вырвало кровью. — Так… — Егерь сложил руки вместе. — Кто сместил? Откуда? — Це… — пленный еле говорил, стимулируя в себе последние силы. Тут кавказец вскипел и, не сдержавшись, вырвал из раны нож, вогнав его во вторую ногу. Брызнула кровь, бандит отключился. Кавказец недолго думая пришил его. Протерев тряпкой нож, Егерь окинул взглядом двух оставшихся. Даня успел разбудить одного, а вот второй сам проснулся. Мощным движением Егерь отбросил еще дергающегося в конвульсиях бандита в сторону. От него остался длинный кровавый шлейф. — Нахрена ты его так… — бормотал Даня, полными ужаса глазами. — Он же почти все сказал… Кавказец силой вырвал второго пленного из когтистых рук напарника. Протащив тело по полу, он точно также усадил его на стул. — Встаем! — раздался хруст коленного сустава. — А–а-а-а…. — завопил пленный обняв колени руками. — Урод! Егерь снова начал методичный допрос. На этот раз перевозчик обошелся без ножа. Он медленно ломал мародеру пальцы, заставляя последнего корчиться и визжать от боли. Теперь, несколько увесистых ударов, казались почти безболезненными в общем фоне. Так прошло несколько минут. Мародер сначала лишился пальцев рук, затем Егерь выбил ему плечо… Все что можно было вытянуть из него он вытянул. Информации оказалось немного: выяснилось лишь то, что мародеров сместили с юга какие-то фанатики. Потому первые решили атаковать базу всеми своими силами, ставя все карты на кон. И карты сыграли. — Что за фанатики? — буквально рычал Егерь, заставляя даже своего лучшего друга — Зевса испугаться. Пес, буквально почуяв звериный оскал хозяина, прижался к Дане. Парень же бормотал что-то про пощаду, человечность и гуманизм, но до перевозчика уже было не достучаться. Он избивал, полосовал, мучил бедолагу мародера, не давая при этом, тому испустить дух. Комната преисполнилась криками жертвы. — Ну как знаешь… — вздохнул перевозчик, вогнав лезвие ему в глаз. Со стула свалилось бездыханное тело, пустив по полу кровавое пятно. Даня рефлекторно ощупал левый глаз, скрытый под повязкой. За окном все сильней барабанил дождь. Выл ветер, унося мелкий дворовый мусор то туда, то сюда. Последние лучи солнца скрыли массивные, пугающе черные тучи. Приближалась гроза. Поток ветра, что внезапно ворвался внутрь, открыл окно, пошуршал по куче трупов, проскрипел гнилыми шкафчиками, а после — незаметно растворился. Блеснуло несколько вспышек, ударивших в крыши небольших домов. А потом еще. И еще. Гром гулом прошелся по округе, заставив оставшиеся стекла противно задрожать. Как быстро меняется погода… — Тащи его… — Егерь, может хватит? Они тебе и так все сказали, зачем тебе он? — вопрошал Даня, схватившись за обмякшее тело бандита. Кавказец вздохнул. Переступив через свежих трупов, он встал напротив пацана. Теперь, в его глазах не было того скупого добродушия, того хладнокровия и спокойствия. В бледных глазах разгорелась холодная ярость. — Я его не убью. — невозмутимо ответил кавказец. — Мне просто нужно еще кое-что разузнать. Даня, недоверчиво посмотрев на устрашающий лик Егеря, отпустил бандита и вернулся к костру. Он дрожал, почти падал, пытаясь не думать о происходящем. В голове царил сущий кошмар — слишком много смертей он увидел за последние дни. Привыкнув к относительно спокойной жизни в пункте, теперь он не мог прийти в себя. Неужели, все в этом гнилом мире решается только так? И если так, то был ли другой мир, когда люди не хотели сожрать друг друга? Все эти вопросы давно мучали юношу, не позволяя сомкнуть глаз, не позволяя забыться. Он посмотрел на руки и сморщился. Было противно смотреть на себя таким: получеловеком, полузверем. «Это не мои руки… Это не я, а какая-то тварь…» — повторял себе Даня. — «Животное… Почему… Почему?» — от ненависти он сжал кулаки. По ладоням потекла алая кровь. Парень огляделся вокруг: за окном льет дождь, сопровождаемый грохотом грома и вспышками грозы, Егерь в ярости избивает несчастного мародера, а слева, на него взирают десятки мертвых, словно зазывая к себе. Никогда он не привыкнет к этому, полному безразличия взгляду. Парня передернуло от ужаса, боли и отвращения. Оставалось смотреть в костер, языки пламени которого, то вспыхивали, то тут же гасли. Возле бочки было тепло и уютно, не хотелось смотреть куда-то еще. Только мирно потрескивающий костер был его другом. К ногам прижался Зевс. — И ты… — прошептал Даня. Раздался очередной выстрел — Нет больше никого! Нет, клянусь! — орал бандит, схватившись за локоть, откуда бурлила кровь. — Эти шизики половину наших перебили! А-а-а-а… — Скажи мне, как такая кучка сопляков, смогла перебить этот лагерь? — шипел кавказец. — Так их тоже! Их тоже, как нас! — Вот как… — кавказец зло хрустнул пальцами. — Значит, Ром решил расшириться, но эти сектанты его откинули. А потом и вас… Загрызть друг друга решили? — кавказец сдавил врагу горло. — Не надо… Не убивай… — хрипел мародер, нелепо раскинув руки с перерезанными сухожилиями. Подержав пленного еще с десяток секунд он разжал руки. Можно было закурить. Кавказец затянулся сигаретой. Никотин приятно обжег гланды, устремившись внутрь. Егерь выпустил облако сизого дыма. — Да… — еще минуту он не отрывался от сигареты. Крики стихли. Приятно потрескивал костер, снаружи барабанил дождь, изредка прерываемый ударами грома. — Куда ты, в таком состоянии? — спросил он у пленного. — Руки я тебе прострелил, как и ноги, да и сухожилия перерезал. Поползешь? — Умоляю… Ради бога… Прости… — всхлипывал бандит. — Ты ведь знаешь правила… — холодно отвечал Егерь. — Либо ты… — Прогремел выстрел. — Либо тебя. Тело несчастного обмякло и медленно свалилось на пол к своим собратьям. Кавказец оборвал очередную жизнь. — Вот сука… — прошипел перевозчик, утирая кровь с лица. Костер приятно обжигал руки, запекая свежую кровь. За окном бушевал ливень, а здесь — среди вороха трупов и луж крови, было тепло. Но Даня не смотрел вокруг — языки пламени ласкающие доски, заворожили его. Сознание растворилось в бесконечной суете. Теперь, кроме его и костра не было ничего. Все проблемы, вся боль, страдания и невзгоды ушли вместе с сизым дымом, что проникал сквозь большие щели и дырки в потолке. Егерь, обогрев руки, повернулся. Только сейчас кавказец оценил весь ужас произошедшего: все те, кого он знал много лет, с кем делил пищу и кров, сейчас лежали здесь. Эти бледные, давно остекленевшие глаза были полны мертвого безразличия. Он подошел ближе. Тела его старых знакомых свалили в кучу, как мусор. В этой куче был и старик-механик Ус, выделявшийся своей огромной, седой бородой, и Буль — пузатый и забавный человек, что лучше всех готовил еду. Его похлебка не была той приторной дрянью из консерв, она всегда напоминала кавказцу о прошлой, светлой жизни. Сейчас бедолага сидел в углу, опустив голову. На груди красовалось огромное кровавое пятно. В куче тел Егерь отыскал и Тополя — бандиты, видимо, выловили беднягу живым и издевались как хотели. Егерь скупо выругался. Долго кавказец не мог отыскать тело старого друга. Он переворошил эту свалку трупов, но так и не нашел Рома. — Не мог же ты как все… — бормотал Егерь. — Наверняка ушел… Выдохнув, кавказец подошел к окну. Ветер все еще лениво поигрывал с оконной рамой, качая створку из стороны в сторону. Отвратительный звук. Одним мощным движением, Егерь вырвал хлипкую конструкцию. Задребезжали осколки стекла. Снова хотелось курить. На часах было чуть поздней полудня, а на улице, казалось, что ночь. Били молнии, озаряя вспышками округу, зло ворчал гром. Дождь залил будто из ведра. Егерь выглянул из окна. Серые, блеклые и совершенно пустые, понурые дома, сгоревшие деревья, надломленные остатки цивилизации, — все, что осталось от былого мира. А внизу, прямо под окном, ютились бандитские машины. Битые «Тойоты», на скорую руку пересобранные «Жигули» и старушка «Волга». «Застали врасплох…» — подумал кавказец, выпуская обильное облако дыма. Он оглянулся. Блеск костра освещал погибших сегодня. Друзья и враги — все мертвы. Костлявой старухе не было разницы кого забирать — все перед ней равны. — Memento Mori… — бормотал Егерь, вспоминая слова Генерала. — До чего мы довели этот мир?