Что может сойти с рук

В этот раз всё было по-другому, и это тревожило в той же мере, что и заводило. В этот раз лампы горели ярко, не оставляя места привычным, практически успокаивающе-родным теням. В этот раз Ветинари, не выказывая никакого смущения собственной полной наготой, замер в полушаге от кровати, тогда как Ваймс разве что избавился от рубашки и, прислонившись к одежному шкафу, нервически размочаливал свободный конец веревки. В этот раз руки Ветинари были связаны. - Ты уверен? - спросил Ваймс в третий или четвертый раз. Ветинари снова попробовал узел на прочность и кивнул в третий или четвертый раз. Он не был уверен. Однако помимо заполошного верещания инстинкта самосохранения он чувствовал и легкое, приятно подрагивающее волнение, нервическое предвкушение, на тонкой грани, разделяющей адекватный рассудок и бездну страстей, которое заставляло дышать чаще. Как выпавший из камина тлеющий уголек, который можно раздуть в пламя, и тебе остается лишь надеяться, что огонь не взревет, взметаясь вверх по портьерам и пожирая всё в комнате — то самое, смутное и притягательное, что он ощущал в обществе Ваймса еще прежде чем позволил втянуть себя в этот вихрь из привязанности, умолчания, смятения и выжигающей до основания пылкости. Задолго до того, как спор о вертикали власти перешел в горизонтальную плоскость. Слишком сладостное чувство, чтобы от этого можно было с легкостью отказаться, слишком искреннее, чтобы можно было назвать его безобидным, и в этот раз Ветинари намеревался прочувствовать его сполна. Он еще не заходил настолько далеко и уж точно не думал о том, чтобы позволить себя обездвижить, и теперь предвкушение сплеталось с тревогой и паническим желанием держать оружие наготове. Однако сказать об этом вслух было бы равноценно тому, чтобы признать собственное поражение. Они вообще нечасто обращались к тому, чтобы говорить прямо, предпочитая прибегать к оговоркам, интонациям, взглядам и жестам (кому как не им знать, насколько изощренно-лживы могут быть люди, как виртуозно они врут — в том числе самим себе). И сегодняшний день не стал исключением. Когда Ваймс положил руку на его голое плечо, не лаская и не подталкивая, по телу Ветинари прошла короткая дрожь, но он снова сдержался, промолчал, лишь бросив на Ваймса взгляд из-под ресниц — и тому вдруг стало особенно хорошо ясно, в какую безумную затею он позволил себя втянуть. Кажется, это было ошибкой. Вся эта идея. Связать Ветинари руки — даже не за спиной! — и думать, что это его остановит, если он посчитает, что ему что-то угрожает? Да это же чистой воды заявка на самоубийство! ...Вот если связать по рукам и ногам, перевязать как подарок на Страшдество, опутать всего веревками, - тогда у Ваймса еще останется шанс пережить этот вечер. И, о, какое это будет зрелище! Темное, дурное самодовольство зашевелилось в груди, нашептывая, что, как бы Ваймс ни убеждал себя в том, что подписал собственный смертный приговор, позволив впервые затащить себя в узкую и неудобную постель патриция, ему дозволено уж точно больше, чем какие-то там веревки. …А будь тут какие-никакие потолочные балки, можно было бы перекинуть свободный конец веревки через них и заставить Ветинари вытянуться во весь рост, встав на носки… и ведь он ничего не скажет против! Он примет и это тоже! Нарисованная воображением картина была преступно хороша. Ваймс прикусил губу до крови. Возмутительно неправильно было получать удовольствие даже от образов подобного! Но это приятно и легко, точно пером, щекотало тайные части его души. Те части, которые считали, что нельзя не воспользоваться возможностью отыграться, и озлобленно, неистово требовали, чтобы Ваймс наплевал на всё и порвал проклятый поводок. Самодовольство не сдавалось и продолжало увещевать, что на самом деле Ваймсу разрешена куда большая грубость, чем он позволяет себе считать. Возможно, Ветинари даже не стал бы особенно сопротивляться: Ваймс давно приметил в нем жажду ощущений, настолько интенсивных, что они порой переходили в тянущую, саднящую, блаженную боль. Однако терьера сдерживала не только хозяйская привязь — Ваймс сам держал себя на такой цепи, что практически можно было увидеть тяжелые звенья шириной с руку, и он знал, что не поступит так. Не предаст оказанное доверие. Именно потому что знал — разорви он цепь сейчас, он себя уже не остановит. И здесь уже не будет Ваймса, — на свободу вырвется та жуткая, сидящая за сотнями засовов тварь, которая требовала получить как можно больше, ощутить сопротивление, сломать его, даже если это будет последним, что он сделает в жизни, почувствовать, как от боли напрягается тело под ним и как после безуспешной борьбы это напряжение сменяется покорной, безучастной вялостью… Торопливо прогоняя зловещее наваждение, Ваймс тряхнул головой и, взяв Ветинари за предплечье, толкнул его ближе к кровати: - Ложись. Тот подчинился, двигаясь настолько неспешно и плавно, что, пожалуй, один только Ваймс мог в полной мере оценить, насколько он взволнован. Пусть даже сейчас Ветинари оставался бледным, точно напудренным, и спокойным до безучастности, это красноречивее слов свидетельствовало о том, каких усилий ему стоит послушаться. Кажется, он тревожился немногим меньше Ваймса. Ведь всегда оставался риск, что цепь не выдержит. *** Как бы ни душило его желание защищаться всеми силами, всеми способами — ногами, зубами, головой, бить, кусать, рвать, лишь бы освободиться — Ветинари осторожно опустился на кровать. Живущая на чистой паранойе часть его сознания выла, что это безумие — подпускать так близко. Однако другая часть, распалявшаяся всё сильнее, жадно скалилась и требовала продолжать, и Ветинари, заведя руки за голову, вытянулся на покрывале. Одеревеневший, точно кукла с заевшими шарнирами, он позволил Ваймсу привязать свободный конец веревки к изголовью, натянув не настолько сильно, чтобы заставить суставы ныть от неудобного положения, но достаточно, чтобы Ветинари не мог сдвинуть руки больше, чем на десяток дюймов. Жесткий матрас лишь немного прогнулся под тяжестью Ваймса, севшего рядом. Почему-то он не спешил прикоснуться, а точно выжидал чего-то, и это добавляло тяжести молчаливому смятению, сковывающему Ветинари лучше кандалов. Проверяя, не поддаётся ли ему сейчас Ваймс, Ветинари напряг предплечья, веревка натянулась, но узел не ослаб, и этого было достаточно, чтобы окатить Ветинари ещё одной волной трепета предвкушения, заставляя обмереть от осознания своей самоубийственной беспечности. Что на него нашло, чтобы он повел себя так? Подставил спину практически в самом буквальном смысле и добровольно лишил себя контроля! Нервный румянец на его скулах проступал словно нарисованный кистью. Прижимаясь щекой к плотному покрывалу, Ветинари старался не выдать своё волнение слишком частым дыханием. В груди просыпался панический страх за собственную безопасность и с каждой минутой промедления этот ужас разгорался лишь ярче. Боги, как же он был уязвим сейчас! Он не только лишил себя возможности защищаться, ведь если что-то пойдет не так, связанные руки не позволят отреагировать молниеносно. Но кроме этого, — и эта мысль, как ни странно, вызвала куда большее смятение, — Ваймс сейчас увидит его шрамы, оставшиеся от покушений. Свидетельства его опрометчивости (он подпустил убийц так близко!) и расторопности (он еще жив!). До этого момента полутьма ночника или лихорадочная спешка возбуждения не давали Ваймсу возможности рассмотреть всё в деталях, однако сейчас, когда Ветинари лежал, растянувшись во весь рост на кровати, и лампы горели в полную силу, Ваймс просто не мог не заметить. Именно поэтому он, наверное, и молчал сейчас, потому что видел… Округлый рубец от выстрела ружия, вытянутые полосы шрамов, оставленных кинжалами наемных убийц, грубые с неровными краями следы неудачных падений ещё времен учебы, шрамы на предплечьях, груди, коленях… Ветинари с уверенностью знал, что Ваймс видел всю эту выставочную галерею просчётов и ошибок, и замер в ожидании реакции. Но Ваймс… ничего не сказал. Не произнося и слова, он провел широкой ладонью от груди Ветинари до бедер, не задерживаясь, чтобы ощупать шрамы, но как будто касаясь их всех поочередно, а затем подтолкнул Ветинари, без слов требуя перевернуться на живот. Теперь он видел и шрамы на лопатках, голенях, пояснице. И снова промолчал. До этого момента Ветинари не ощущал и следа возбуждения в эротическом его смысле, только нервическое, волнительное предвкушение, смешивавшееся с предвестием паники, однако от грубоватого прикосновения тяжелой руки Ваймса, от того, что Ваймс никак не прокомментировал то, что обнаружил, не задал вопросов, не попытался с нажимом коснуться именно шрамов, Ветинари пробила дрожь и искра томления затеплилась под грудиной. К тому моменту как ладонь Ваймса, огладив лопатки, поясницу и талию, наконец коснулась бедра, искра разгорелась в желанное возбуждение, кровь толчками приливала к члену. Всё дальше соскальзывая в омут вожделенного забытья, Ветинари подавался навстречу прикосновениям. Ладонь Ваймса сжала его бедро. От безмолвного приказа развести ноги шире и собственной готовности послушаться закружилась голова. Ветинари подчинился так охотно, что ему самому стало от этого жутко. *** К собственному ужасу не менее охотно он послушался и бессловесного требования прогнуться ещё сильнее, когда Ваймс, навалившись на него всем телом, резко и сильно трахал его, вдавливая в постель. Неспособный вдохнуть полной грудью, Ветинари лишь беззвучно открывал рот, напрягаясь всем телом и натягивая привязанную к изголовью веревку так, что узел трещал. Губы Ваймса прижимались к плечам, покрывали беспорядочными поцелуями загривок — пока вдруг резкий укус за чувствительное место между шеей и плечом не заставил Ветинари обмереть и охнуть. Однако как бы он ни страшился реакции собственного тела, слишком уж поспешно сдававшегося на волю Ваймса, именно угрозы он не ощутил и тянущая боль от укуса оказалась на удивление приятной, потому что Ваймс — осознание накатило удушающей волной — Ваймс не возьмет у него ничего из того, что ему не причитается. Он возьмет внимание, время, силы, всё, что только можно, для того, кто увяз в этих нелепых в своей эмоциональной неуклюжести отношениях, — но не возьмет ничего против воли. И мысль эта была как ключ к освобождению, она погрузила в волны сладостной истомы, отбирая последние крохи рассудка и заставляя задыхаться. Смысла сдерживать себя уже не было, движения Ваймса стали неровными, спешно-короткими и уже не столь ритмичными, а самоконтроль существовал где-то за гранью реальности. В этом мире осталось лишь марево удовольствия. Туго затянутая веревка жгла запястья, а рваные толчки лишь растягивали багровое удовлетворение, и всё это было до того приятно, что Ветинари кончил, заляпывая постель под собой и размазывая семя по собственному животу. Через несколько мгновений и Ваймс замер, тяжело дыша и прижимаясь грудью к его спине. *** Отрешённо, будто это были вовсе не его руки, Ветинари, обессилев, смотрел на то, как Ваймс растирает его онемевшие кисти, смотрел на красные ссадины, оставленные веревкой, и думал, что он готов позволить Ваймсу и куда большее. Он увяз настолько глубоко, что вряд ли уже из этого всего есть выход… Впрочем, нет, выход всегда есть. Быстрый и простой до прозаичности, этими выходами мантии Ветинари буквально нашпигованы. Однако Ваймс осторожно прижался щекой к его раскрытой ладони, как будто отчаянно доказывая что-то самому себе (что он не сорвется с цепи? что он не выпустит наружу то, что разрушит всё до основания?) и Ветинари понял, что как бы просто и очевидно ни было спасение из этого капкана, он отказывается его искать. Аккуратно высвободив ладонь из руки Ваймса, Ветинари взял его за подбородок и притянул к себе, чтобы мягко поцеловать. Чудовищной ошибкой было показать Ваймсу эту сторону лорда Ветинари, - пожалуй, лучшей из всех ошибок, что он сделал. И при случае он намеревался эту ошибку обязательно повторить.