ночная любовь, утренняя ненависть

      я растворяюсь, оставляя в тебе пустоту.

ухожу без остатка, твои руки оставят,

на теле моём отпечатки.

ты будешь молчать, но, —

это больно и сладко,

больно и сладко.

если хочешь уйти — иди,

если нужно молчать — молчи.

надоело кричать — прости,

я так больше не хочу.

мы с тобой две планеты,

нарисуем на стенах,

там, где мы неодеты.

тебе обещаю, с тобой буду смелой,

ты просто напиши, как скучаешь,

по мне, отвечу, я тоже.

я так ненавижу тобою болеть,

до дрожи.

если хочешь уйти — иди,

если нужно молчать — молчу.

надоело кричать — прости,

я так больше не хочу.

ведь я,

я твоя ненормальная.

grivina — твоя ненормальная.

      Чуя медленно просыпался от мягкого ритма дыхания Осаму. Редко можно было увидеть парня в бездумном сне; длинные ресницы опустились на бледные щеки, рот приоткрылся и шевелился, когда он дышал ровно. Дазай был прекрасен, и Чуя не мог налюбоваться им.       И вот, глаза Дазая медленно распахнулись. Его руки выпрямились из того места, где он спрятал их под подушкой, прежде чем он потянулся, как кошка, зевнув. Лунный свет, просачивающийся через открытое окно Чуи, затенял плоскости бледной кожи Дазая, словно натюрморт. Как следует расправив спину, Дазай снова устроился на подушках и с тонкой улыбкой сказал: «Ты такой прекрасный в лунном свете этой ночи».       Улыбка невольно скользнула по губам Чуи, и он потворствовал ей. Кончики пальцев Дазая коснулись уголков его рта, танцуя вдоль скул и зарывшись в волосы, растрепанные и выбившиеся из обычного хвоста после той ночи, что у них была. Это было легко, когда были только они; когда Дазай мог снять повязки, а Чуя мог целовать тонкие белые шрамы и притворяться, что не знает их причины. Здесь было хорошо, когда Дазай смотрел на него так, безмолвно; когда его улыбка не была насмешкой, а его губы не были готовы к яду, только к поцелую. Чуя чувствовал себя здесь хорошо.       Дазай был с ним нежным, запустив руки в волосы, медленно притягивая Чую для поцелуя и возвращаясь из своих мыслей. Он сдался, но знал, что последует за мягкостью Дазая.       Его отсутствие.       Он сделал их достаточными, чтобы Чуя стал привычным, чтобы раны в его сердце покрылись мозолями. Дазай целовал его глубоко, словно хотел выпить душу Накахары своими губами. Чуя обнимал Осаму за шею, мучительно ласкаясь, умоляя о близости. Они шли легко, и один из них отрывался, чтобы перевести дух. После этого Осаму позволял держать себя, руки Чуи обнимали его за плечи, а голова лежала на его груди.       Он оставлял нежные поцелуи на изгибе шеи Чуи, мягкие отметины, которые позже можно было скрыть за воротником и рубашкой. «Скорее извинение, чем напоминание», — подумал Чуя, медленно поглаживая копну темных волос Осаму.       Теперь они лежали тихо, не двигаясь, зная, что должно произойти дальше, но не желая признавать или изменять это. Холодный полуночный бриз был единственным звуком, сопровождавшим их медленное дыхание. Чуя почти попросил Дазая остаться, и Дазай почти послушался его.       Но они молчали, пока Дазай медленно высвобождался из рук возлюбленного и снова одевался. Безмолвно он снова обхватил руками свои вещи, слишком гордый, чтобы просить о помощи; пока Чуя смотрел на него, слишком влюбленный, чтобы предложить. Он подобрал со стула у окна свое светло-коричневое пальто и встряхнул волосами.       Его плечи осветил лунный свет Йокогамы. Море блестело за окном, и Дазай увидел бы его отражение в голубых глазах Чуи, если бы тот обернулся. Чуя знал, что этого не будет. Он тоже не хотел звать его, и Чуя винил в этом мелочную гордыню.       Он не увидит этого человека бог знает как долго, и в следующий раз, когда они встретятся, Дазай притворится, что его раздражает само существование Чуи, а Чуя завопит в ответ. Спустя месяцы или недели они вернутся к той же схеме: Дазай держит его, пока Порча не исчезнет, а Чуя надеется, что он отпустит его так же нежно, как держит, когда Чуя наклоняется для поцелуя. Он не стал бы. Дазай останется нежным до утра, любовником до восхода солнца. Дазай останется, пока не уйдет. А когда уйдёт — то растворится в свете луны.       И снова Чуя просыпался в одиночестве в желтых и розовых тонах утреннего неба — никаких признаков его возлюбленного или его любви не было. Она испарилась, как и сам Осаму в своём светло-коричневым пальто, от которого оставался только леденящий ветер.