give back

      

// — такемучи, я люблю его. //

       лицо дракена не всегда было равносильно камню или статуе. его было довольно легко читать, на нем четко проявлялись эмоции, его можно было понять.        или, наверное, майки просто привык к нему. он не знал. в последнее время вообще как-то перестал знать, понимать, осознавать что-либо.        об этом ему сказал дракен — догнал после очередного собрания и припер к воображаемой стенке, удерживая тяжелой рукой на плече. у майки не варила башка и слипались глаза, вокруг вечерело, и привалиться к дракену по инерции казалось единственной правильной вещью из всех возможных.        с тех пор, кажется, не отстранялся ни на шаг.        это не было странным для окружающих, когда за сано неотступно следовал дракен, не то оберегая, не то приглядывая за главой. дракена уважали, и его титул заместителя главы уважали тоже, для остальных было важно, чтобы связь между заместителем и главой была крепкой и надежной. баланс между ними — баланс во всей группировке.        майки получал от этого больше, чем было бы приемлемо, но высказывать претензии ему никто не собирался. таскался за кенчином, ездил с ним, ел с ним и проводил свободное время. личную деятельность заместителя и главы никто оспаривать или контролировать не собирался, ссылаясь либо на их личные дела, либо на то, что прав следить за подобным не имеет, и не было лишних глаз, когда сано утыкался лицом в чужую спину, выдыхая и потихоньку отпуская пружины внутри себя.        не то, что это было метафорой — дракен пару раз массировал ему плечи, рассказывая о мышечных зажимах и хроническом напряжении. думать дальше в этом направлении было страшно, вспоминая о том, как надломился майки у него в руках и едва успел ухватиться за лавку, чтобы не сверзиться с нее на землю, стоило кенчину промять в районе шеи, но с тех пор сано относился к собственному телу внимательнее.        это было палкой о двух концах, и дракен мягко, но все же намекнул, что этой же палкой сано рискует получить. отношение к самому себе вообще было обоюдоострым мечом и камнем преткновения в их разговорах, если майки не подводила память.        — надо будет тебя как-нибудь полностью промять, — гудел рюгуджи ему в спину, работая пальцами у основания шеи.        — о чем ты?        — полный массаж. не только плечи и шею.        — звучит как-то пошло.        — правильно звучит, — отчеканил тот, надавливая на чувствительную точку и заставляя сано дернуться. желание препираться дальше отпало целиком и полностью.        спорить с ним в последнее время не получалось — дракен казался умнее, более правым в своих доводах, словно он с высоты своего роста видел истину, видел то, что майки нужно, и у того не было ни единой причины сопротивляться тому, чтобы его туда подтолкнули. он, к своему стыду, размяк в этой маленькой уютной гавани, где его заботой окружил дракен, ему было комфортно, и не хотелось даже думать о том, как он выживал раньше.        выживал — не жил.        мягкое похлопывание по плечу, безмолвное «руки подними». невербальное общение, выверенное временем, между ними держалось на высокой и завидной отметке, заставляя токийскую свастику неоднократно недоумевать, когда те заставали лидера и его заместителя за этим делом. едва заметные эмоции на лицах как сигналы, кроткие движения как знаки.        дракен стянул безразмерную кофту, бросив на чужие колени, надавил на плечи обеими ладонями, большими пальцами упираясь куда-то в до боли чувствительные места и чуть отпуская, когда сано в его руках выломало в очередной раз.        хотелось, чтобы в комнате было зеркало, и если не во всю стену, то хотя бы напольное, во весь рост. хотелось видеть, меняется ли его лицо, когда несокрушимый майки под его руками рушится.        — надо будет поискать самомассаж.        — ты очень много вкладываешь в меня.        — я не хочу перепутать треск дерева с хрустом твоей спины, если вдруг что случится, — парировал рюгуджи, убрав руки и разминая их. — меры предосторожности. сейчас будет больно.        задержать дыхание майки не успел, да и вряд ли бы его это спасло. сильные руки надавили на лопатки, пальцы уперлись в тело снова, массируя по кругу и постукивая, чтобы сано не рехнулся окончательно, но тот был готов двигать в вальхаллу прямо так — в спортивных штанах, с перекошенным лицом и помятой кофтой в руках, которую сжимал ладонями как антистресс.        думать о реальной вальхалле — о той самой, о которой в последнее время только и говорили, либо срываясь на маты, либо исключительно шепотом, — не было никакого желания.        иногда сано казалось, что его поведение при дракене и по отношению к нему какое-то… не пацанское. не по правилам. что те слова, которые он использует, описывая их дружбу, неправильные. этими словами описывают другие вещи.        молчать с дракеном было комфортно.        он ощущался комфортно, доверенное лицо, лучший друг, быть обнаженным перед ним — не только в плане тела — не было страшно. думать об этом слишком много майки себе не позволял, иногда пытаясь придать себе мужественности и не растекаться, иногда пытаясь просто не находить лишних поводов для беспокойства.        если бы дракен знал, он бы именно так и сказал. положил руку на плечо, наклонился и сказал бы тихо, между ними: «не еби себе мозг, майки».        — хорошо, что ты со мной.        — это пришло тебе в голову после того, как у тебя перестали ныть плечи?        — и это тоже, — майки откинулся назад, опираясь на чужие руки и погружаясь в маленькое своеобразное объятие. — не знаю, кем бы я был без тебя.        — маленькой хрустящей деревяшкой.        — эй!        ладонь дракена всплыла перед лицом внезапно, но не испугала — осторожно обхватила под челюстью, надавливая и заставляя наклонить голову то в одну сторону, то в другую. сано следовал за действием, не сопротивляясь и не думая, к чему оно здесь.        — слышишь? не хрустишь.        — не хрущу.        — а без меня бы хрустел, — он поднял руку выше, наощупь находя чужой нос и слегка сжимая.        сопротивляться в настолько уязвимом положении было себе дороже, да и расслабиться, впитывая чужое тепло и ощущая безопасность, не помешало бы никому, майки — особенно. он, не особо протестуя, отвел руку от своего лица и запрокинул голову, упираясь затылком в плечо.        быть лицом к лицу с кем-то никогда не было чем-то страшным, но повернуться спиной к этому не относилось. повернуться, подставиться, осознанно утратить бдительность, зная, что это не приведет к плохому концу — вот этому сано учился болезненно.        возможно, не так болезненно. какой-то части он научился сам, но на протяжении другой дракен был рядом, сглаживая углы.        — не знаю, что было бы без меня, — тихо сказал тот, оперевшись на светлую макушку подбородком, — но представлять такое будущее я не хочу. не из-за того, что я умру там или что-то такое, а из-за тебя, майки. я не хочу оставлять тебя.

//— люблю его за то, как он всегда пытается удержать все на своих плечах. и как он пытается справиться с этой ношей. я наблюдал за его спиной… поэтому хотел что-то сделать с этим. //

       октябрь выдался переменчивым, постоянно циркулирующим между более-менее солнечной погодой и дождливой. сегодняшний день относился ко второй категории, застав собрание токийской свастики внезапным ливнем и ветром, усиливающим отвращение к погоде.        собрание кончилось раньше, чем планировалось, многое не успели обсудить, и по-плохому задумчивое лицо дракена могло напугать кого-нибудь — майки лишь отводил взгляд и молчал.        в последние дни от него такого не хотели. все ждали ответов на вопросы, поддержки на просьбы, источника надежды. все ждали, что он, как и тогда, в августе, казавшимся таким далеким на временной шкале, улыбнется и перечеркнет любые их сомнения и страхи, заставит верить до самого конца.        никто не знал, как сломался и рыдал в тот день майки. никто не знал, что и в этот раз он близок к этому.        до дома сано было ближе, чем до центра, да и оставлять майки одного рюгуджи отказывался наотрез, раз за разом находя аргументы, предлоги и просто посылая расспрашивающих как можно дальше, оставаясь с другом как можно дольше. он нервничал — даже не пытался скрывать.        за эту честность его стоило ценить, даже если сано ценил его уже просто за то, что тот оставался рядом. в пустом доме, с активностью в ночь, нервы рисковали дать осечку.        — кенчин, можно я побуду тупым рядом с тобой минут на… пять?        — ты и тупой? — он повернулся, щурясь и вглядываясь в силуэт майки, едва различимый из-за темноты в коридоре. — не сочетается. что там у тебя?        — это тупо, — парирует сано, подходя ближе и попадая под свет лампы — лицо у него никакое, — от меня такого не ожидают.        — тебе бы подзабить на чужие ожидания, майки. подзабить большой-пребольшой хуй. давай так: сейчас ты кладешь хер на чужие ожидания, на чужие мнения, на чужих людей в принципе, рассказываешь мне все, а я тебя не осуждаю, потому что я твой друг.        в ответ сано только рассеянно улыбнулся и выдохнул, как будто это бесконечное одобрение, принятие, вера в него со стороны рюгуджи была единственным, чего ему хотелось. безмятежной гаванью, где он не тупой, парадиз, где все хорошо.        на диване устроились по привычке, дракен к спинке, а майки у него меж ног, подставляя голову под расческу. тепло тела дракена, обхватившее его сзади, было привычным и успокаивающим, намеренно расслабляющим.        нельзя было сказать, что сано не нуждался в этом, неа. если бы его попросили сравнить свое состояние хоть с чем-нибудь, он бы привел в пример натянутую струну или сжатую донельзя пружину.        о том, что бывает, когда предел допустимого пересекается, рассказывать не нужно.        повторять этот сценарий — становиться пересеченным пределом — у сано не было никакого желания, и поэтому он здесь, жмурится, когда острым концом расчески рюгуджи выделяет пробор, а после начинает расчесывать с самых кончиков.        — я боюсь, кенчин.        — а?        — ничего не говори, пока я не закончу, окей? я правда боюсь. твой разговор с казуторой ничего не изменил, и баджи все еще там, парни все еще ждут, что я сделаю что-то, что все изменит, что решит все наши проблемы, а я ничего не знаю и не понимаю, — голос у него дрогнул, но не надломился. сано вздохнул, переводя дыхание и словно возвращая себе силы для своих слов. — я нереально туплю последние три дня, ты помнишь, как дергал меня, чтобы я остановился? ты помнишь, кенчин. я не знаю, что мне делать. я не знаю, как я должен поступить.        рука с расческой замерла, пальцы выпустили прядь, и дракен замер позади него. не от шока, не от чего-то другого — не смел отвлекать от потока мыслей даже малым движением.        не то, что майки был этому рад. ему хотелось, чтобы все, что он сегодня скажет, было сказано между делом, перекрыто чем-то другим, чтобы сместился фокус, и в потоке все исчезло. он не хотел быть жалким, таким, чтобы на него смотрели с сочувствием и нежили в заботе, но и не хотел притворяться и улыбаться сквозь все, что он держит внутри, дальше.        он не до конца понимал, чего хочет.        — я не знаю, у кого спросить, чтобы решить все это. ты такой же, как я, а шиничиро нет, и баджи нет, и я не могу приплетать остальных в принципе, это моя ответственность, кенчин, понимаешь? я надеюсь, что ты понимаешь, — он втянул воздух, напрягаясь и словно удерживая себя от какого-то внутреннего слома, — потому что я уже нет.        — майки-        — не надо. не жалей меня.        — майки, — крепкая хватка на боках была внезапной, как и резкая дезориентация, как и повернувший его к себе лицом дракен, смотрящий не с жалостью, — я не об этом.        — я не… я не понимаю. я ничего не понимаю, кенчин.        — иди сюда.        дракен не давил — мягко направлял. положил руки на спину, обнимая, поднял голову, позволяя уткнуться лицом себе в шею, не говорил ни слова, когда сано переломился. слезы по обнаженной коже ощущались отчетливо, ярко, как все эмоции, бушующие в чужой, так и не расчесанной головой, он не давил на него ни единым действием, помогая пережить это.        если сано нужно было оплакать все свои проблемы и выпустить напряжение, в правах рюгуджи только помочь ему с этим.        он ведь не тупой и не слепой — он видел, что майки перегибает самого себя. вкалывает сверх меры, отдает больше, чем получает, ставит все, что у него есть, ставит самого себя, лишь бы привести токийскую свастику к тому идеалу, который они заложили, но закладывали вшестером, не в одиночку, и почему майки пытается продолжать в одного — загадка. болезненный, неприятный вопрос, который сложно задать в лицо, потому что голос ломается, а спрашивать манджиро об этом не позволяет что-то внутреннее.        там же, внутри, что-то билось за майки. пульсировало и болело, когда он перерабатывал, падал от усталости, прятал синяки. рюгуджи редко уделял этому внимание, сублимируя в действие — словами выразить не получалось.        сейчас он чувствовал, что донести это до сано необходимо. важно. ему нужно это услышать.        — смотри, — начал он тихо, окружая майки теплом и сгребая его в объятия, — ты не тупой. далеко не тупой, манджиро. тупые люди либо бесцельно ноют, либо вкалывают до потери пульса, чтобы все думали, что они такие важные, как хуи бумажные. ты не такой.        — ты правда так думаешь?        — я вижу это. тебе сложно, но ты справляешься. делаешь эти шаги. помнишь, как ты сказал мне, что у тебя болят плечи? это один из таких шагов.        — понял.        — и то, что мы сейчас говорим, — дракен отстранил его от себя, заглядывая в лицо, — это тоже шаг. огромный шаг. есть куча людей, которые не смогли бы переступить через себя и заявить о том, что они чего-то не понимают, с чем-то не справляются. то, что ты сказал мне об этом, показатель, майки, понимаешь?        — понимаю.        — ты делаешь очень много, майки. это нормально, когда ты не вывозишь. если тебе станет легче от слез, плачь. манджиро, ты должен понять: я на твоей стороне. тебе необходимо понять это сейчас.        — я понимаю.        — молодец, что понимаешь. если тебе нужно сейчас… если нужно что угодно — делай.        конкретики он не дал, и сано его за это поблагодарил про себя. не было представлений, что именно делать сейчас, не было понятия, как себя вести, и был слабый, необдуманный порыв, которому он повиновался.        по крайней мере, сопротивления против того, что его используют как носовой платок, у рюгуджи не было, даже когда майки навалился на него и словно дал слабину, срывая стоп-краны.        он видит себя не с лучшей стороны — если не с самой дерьмовой из тех, которые у него припасены. он слабый, жалкий, мажет слезы по плечу своего друга, для которого клялся быть опорой, не смеет даже поднять головы от того, насколько та ощущается тяжелой и забитой из-за его же действий. собирательный образ неудачного человека, вот так майки сказал бы про себя, если бы его спросили.        и отчего-то очень хочется, чтобы спросили.        майки до сих пор не до конца честный.        в нем слишком много умолчаний, слишком много скрытых вещей, слишком много отложенных в дальнюю пыльную коробку слов, и майки не очень хорошо себя чувствует, осознавая, что в одной из таких коробок пылится дракен. не весь, часть его здесь, прямо перед ним, греет и рассеянно водит руками по спине и меж лопаток, но другая, немаловажная и ценная, именно там. недостающая деталька пазла.        упущенная ими обоими часть — отчего-то ему кажется, что они оба что-то упустили.        — кенчин, я… я не все сказал.        — я уже не удивляюсь. я слушаю.        — это еще тупее, — неуверенно пытается оправдать самого себя, сползая ниже и упираясь в плечо горячим лбом, — гораздо тупее, чем все до этого.        — ты не пробиваешь дно, манджиро. говори.        — есть причина, по которой я говорю тебе об этом. я не сразу это понял, и это неправильно, понимаешь, кенчин? абсолютный идиотизм. шин… нет. я не горжусь собой за это.        дракен предпринял попытку отвести его от себя, чтобы посмотреть в глаза и обнадежить, но сано вцепился отчаянно, сжал вспотевшими ладонями чужие руки и не позволил сдвинуть себя с места, не оставляя другу ничего, кроме как смириться. казалось, что дракен не особо-то и рвался.        — мне важно сказать тебе это, — говорит сано очень тихо. — ты важен для меня. я не чувствую себя конченым, когда говорю с тобой о чем-то таком, и ты никогда не осуждаешь меня, и я нуждаюсь в тебе, даже если в эту нужду перестали входить те штуки, которые были раньше. нет, в плане, я все еще хочу, чтобы ты ходил со мной, но я не только об этом.        говорит ли майки о том, о чем думает? да. страшно ли ему от этого? пиздец как.        голос дрожит, и дрожит весь он, почти вибрирует в руках рюгуджи, тремор бьет по собственным ладоням, но он все еще не сломался — или сломался еще давно, и сейчас ломаться попросту нечему.        — я не знаю, как об этом сказать так, чтобы оно не звучало тупо или ненормально. ты… ты понял, о чем я, кенчин?        — понял, — глухо ответил тот, — посмотри на меня.        — не могу.        — можешь, манджиро. посмотри на меня.        делать это было стыдно, эмоции обжигали изнутри, сворачиваясь колючей проволокой вокруг внутренностей, словно жгущих щеки слез было мало. сано поднял голову, тут же оказываясь пойманным в ловушку из теплых ладоней, обхвативших лицо. большие пальцы стерли слезы, где-то погладили.        смотреть вот так — глаза в глаза — не было чем-то из ряда вон выходящим. просто контекст был другим. просто сказанные ими слова делали все странным.        их самих тоже, если что.        майки не особо вникал в смысл и причины, по которым дракен делал все это, он был не в том состоянии, чтобы анализировать и вникать. когда друг подался вперед, не выпуская из рук и приблизившись к лицу опасно близко, он все еще не понимал смысла происходящего.        — даже если ты не гордишься собой — это делаю я. за двоих. за тебя и за себя, — кенчин прикоснулся губами к горячему лбу, меж светлых бровей, целовал аккуратно.        — даже если я тупой?        — ты не тупой. покажи мне того, кто так считает, и я расправлюсь с ним.        показывать было не нужно — красноречивого молчания было более чем достаточно. рюгуджи вздохнул, как бы признавая этот факт, свел брови к переносице и посмотрел более чем строго перед тем, как ущипнуть друга за щеку.        — ау! за что?        — я же сказал, что расправлюсь. тебе нужно расслабляться, майки, хотя бы иногда.        теплые ладони исчезли с лица, ущипленная щека прошла, и все вернулось на круги своя — насколько то было возможно. насколько «своим» считалось прижиматься к чужому торсу, прятать лицо и ловить себя на мыслях о том, что сложившееся положение приятно. нет дискомфорта, нет тревожности.        — как ты вообще расслабляешься?        вопрос остается без ответа — майки стыдно поднимать голову и признавать вслух факт того, что он не особо-то понимает сам смысл этого процесса и этого слова. расслабление это… это что-то про секс? про спа-салоны? у него слабое представление о том, что это такое.        как люди расслабляются? смотрят фильмы, спят до обеда? — но ведь он занимался этим, и расслабления что-то не наблюдал. тревожность могла скакать и во сне, мучая кошмарами, и во время фильма, когда пара нелепых фраз главного злодея давили на изнеможенного манджиро и заставляли его выключать фильм.        такими вопросами задаются либо осознанные, либо девчонки, и если на девчонку майки не тянул, то на осознанного более-менее, то даже с учетом этого о себе он не слишком заботился. ел то, что хотел, спать столько, сколько хотел, но не было того, о чем говорили люди вокруг.        рюгуджи его все еще не осуждал и не винил. обнял поперек талии крепче и примостил подбородок на макушку.        — а ты как, кенчин? покажи, что ли.        — тебе не понравится.        — из присутствующих ты здесь самый умный, — парировал майки, постепенно успокаиваясь и не чувствуя ничего иррационального. — говори.        — я просто дрочу и сбрасываю пар. драки стали небезопасными и слишком осмысленными, чтобы размахивать кулаками в качестве хобби, выходить на спарринги с парнями — неуважение по отношению к ним, им и без меня проблем хватает, а руки и член у меня как бы на месте.        — типа… «подрочи и забей хуй»?        — именно так. ты очень чутко понял всю суть.        — звучит не так плохо, — майки вытянул руки за чужой головой и потянулся, — только я не умею.        — в смысле?        — я девственник. типа... совсем ничего. неа.        кенчин отстранился, опираясь на спинку дивана и разглядывая лицо перед собой с некоторой долей удивления, но осуждения в нем не было. губы сжались в тонкую полоску, но руки на чужой талии не дрогнули.        а, ну да, это нормально — быть девственным пятнадцатилетним парнем. абсолютно естественно. сано не рюгуджи, между ними есть пропасть, разница, заключенная не только в сантиметрах, но и в жизненном опыте. сано не рос в «массажном салоне». гораздо чище.        на мгновение кажется, что касаться его такого, чистого и неиспорченного, неправильно. эфемерная вина давит на грудь, но ее перекрывает истина, та, в которой майки как бы глава токийской свастики. не особо чище.        просто разные.        ладони скользят ниже, с боков на бедра, а взгляд отслеживает реакцию. сано не дергается, не пытается увернуться, опускает взгляд, глядя на себя там, где тело греют чужие руки. смотрит на дракена и кладет собственные ему на грудь, больше для инициативы, чем для опоры.        — ну, и насколько для тебя будет аморально, если я скажу что-то вроде «давай научу»?        — это довольно по-гейски.        — открою тебе секрет, — рюгуджи сгреб его в объятия и сел вдоль дивана, вытягивая ноги и упираясь затылком в подлокотник, — довольно много людей думают, что мы спим.        не совсем вранье — девушки из массажки, пара членов токийской свастики, ребята из школ. это подходит под определение «много людей».        — почему?        — потому что мы довольно по-гейски дружим.        — ты хочешь убедить их?        — меня их мнение не ебет. тут все как бы зависит только от тебя, майки — ты хочешь?        терять им как бы нечего, если так посмотреть. эфемерное понятие девственности ни для одного, ни для второго сокровенной ценности в себе не несло, слухи продолжали быть всего лишь слухами, и уровень доверия был достаточно высок, чтобы они не беспокоились за распространение слухов.        доверять дракену было одновременно легко и сложно — он понимающий, надежный, дружелюбный, но он же казался вышестоящим, строгим, другим. он и был другим, он такими вопросами, как майки, не задавался.        временами казалось, что и сам мир у дракена гораздо проще. если действительно проще, почему бы и да?        действовать по наитию было безрассудно, но не страшно, рюгуджи не высказал ни слова упрека, когда сано уперся руками по обе стороны от его головы и склонился, напрягаясь как на планке, а не в чем-то более примитивном. он усмехнулся, находя напряженные ладошки своими и обхватывая запястья, не то для контроля, не то для контакта.        — необязательно целоваться, если ты не хочешь.        — з-за… завали, кенчин.        — заметь, — он улыбнулся шире, сжимая запястья крепче, — не я это сказал.        юноша напрягся, готовый сопротивляться или быть опрокинутым на спину, но ничего подобного не произошло — дракен прильнул, прикасаясь к его губам своими, не атаковал.        салюты в голове не взрывались и сакура не начала облетать, промелькнула мысль у майки, когда он оперся на локти, чтобы другу не приходилось тянуться к нему, было просто приятно. всепоглощающе, мягко в каком-то смысле, довольно аккуратно, но, к его стыду, он не ожидал чего-то грубого. дракен не рифмовался с грубостью, когда он близок, его титул второго в токийской свастике на заднем плане, не здесь, не с ними.        неправильно. это все неправильно. неправильно ли?        у майки нет ответов — он и вопросами не задается, на самом-то деле. ощущений для него слишком много, он обернут в собственную чувствительность и прикосновения кенчина, которые делают его слабым и нуждающимся, не понимает ничего из происходящего, слепо и доверчиво прижимаясь к знакомым рукам.        доверие — по сути единственное, что у них есть.        у кенчина есть шанс возразить, когда отстраняется и стягивает волосы в хвост на затылке, чтобы не мешались, но он этого не делает, молчит и смотрит на чужие губы, не торгуясь с собой и не думая слишком долго. целует еще раз, заново, с упоением, так, как хочет, как, как хочет манджиро, как скулит его подсознание, играющее в нечестные игры и требующее того, о чем попросить стыдно.        просить о том, чтобы целовал глубже, стыдно, но можно намекнуть, и сано приоткрывает рот, протягивает руки, обнимая где-то там, вклинивается в то тепло, которое ему дают, и у дракена нет ни одной причины отказывать ему в прошении.        больше эмоций, чем силы, майки эмоциональный и чувствительный, нуждающийся, когда чужие руки заводят за спину и гладят вдоль позвонков, дергается, когда пальцы давят на давно изученные точки.        в голове мелькает обрывок какого-то воспоминания, чего-то, чем они занимались ранее, но то и близко не стоит к тем ощущениям, которые сано испытывает сейчас. сейчас ему дурно и жарко, он больше смущен, чем устал, а то, чем занимается дракен, и близко не является массажем.        или нет. таких тонкостей он не знал.        не знал, как реагировать, когда руки скользят ниже, не знал, нужно ли поднимать бедра, чтобы помочь снять штаны, не знал, как нужно вести себя, ему никто не рассказал, а дракен наводящих советов не давал — он был до странного сосредоточен.        — ты вообще не занимался подобным раньше?        — это плохо?        — нормально, — гудит рюгуджи, убирая чужие спортивки в сторону, — просто… ну, э-э, это нормально. нормально дрочить и нормально не дрочить.        — значит, мы оба нормальные.        — да, — он мотает головой, — просто обычно парни дрочат.        — и много ты таких знаешь?        — ты мог не знать, но мицуя довольно-таки хорошо осведомлен в части снятия стресса.        майки не успевает обработать эту мысль до того, как его подхватят и перевернут на живот, тут же оттягивая под бедра и заставляя поднять их, смена позиции слишком быстрая и спонтанная, почти пугает, даже если это знакомые ему руки.        — какого хера?        — давно хотел попробовать. тебе хотелось бы видеть меня, когда я трогаю твой член?        услышать эти слова достаточно, чтобы манджиро моментально пересмотрел свою систему ценностей и подзавалил, послушно подставляясь со спины. кенчин оставляет влажные кроткие поцелуи на его шее, опускается к лопаткам, уравновешивает — внизу его рука давит на бедро, заводит дальше, трогая пресс и спускаясь.        он не растягивает, чтобы не напугать. сано под ним зажат и дергается от прикосновений к члену, чувствительный, но вместе с тем пугливый, неопытный, и кенчин не хочет заставлять его чувствовать себя виноватым за это — поэтому в его интересах сделать все быстро и качественно.        касания смелые, ладонь ощупывает головку, мажет по его щели перед тем, как чуть спуститься и обхватить, сано нарочито спокойно дышит, словно считает между выдохами и вдохами, успокаивает себя, когда дракен делает первые движения.        ничего необычного для него, но большее для манджиро.        почти не укладывается в голове — забрать девственность главы токийской свастики.        сано не глава тосвы, когда рюгуджи сжимает его член и задерживается у основания, не угрожающий авторитет, не непобедимый майки, другой, никому неизвестный, скрытый от чужих глаз манджиро, пытающийся держать бедра поднятыми, скулящий в сложенные под головой руки. дракен прячет его, закрывает собой, его бьет непонятное желание защитить, и на анализ нет времени и желания.        если хочет, то так оно и будет, даже если в понятие защиты не входят беспорядочные поцелуи по спине и быстрые, чересчур быстрые движения рукой.        больше, чем майки мог бы вынести, сильнее и жестче, кенчин переносит влияние со ствола на головку, водит пальцами, сжимает и мажет, обхватывает ее ладонью и продолжает на ней, заставляя манджиро дрожать под ним, вздрагивая и дергаясь, пытаясь отвести бедра, даже если отводить некуда.        сзади кенчин, большой и горячий, всепоглощающий, спереди диван, и только одна его часть беспокоится о странных возможных следах, другая маниакально боится даже представить, что будет от этого прикосновения.        он и не может думать, когда дракен резко тянет его набок, прижимает к себе и стискивает одной рукой, другой продолжая сжимать его головку. нагрузка на колени пропадает, и собственные ощущения, ничем не сбитые, оглушают манджиро, ему слишком много этого, он не может свести ноги, выгибаясь в руках от чрезмерной стимуляции, теряет контроль над собой, выстанывая что-то среднее между ругательством и его именем, пачкает чужую ладонь, ощущая дрожь в бедрах.        жарко, душно, влажно. рюгуджи прижимается губами к шее, целуя грубее, чем до этого, держит его, пока не перестанет дрожать.        его дыхание успокаивает — прямо на ухо, сано при всем желании не смог бы игнорировать, но этого желания нет, он вслушивается в чужие вдохи, расслабляясь, как будто пружину внутри него наконец-таки отпустили.        подняться сразу было бы издевательством, но никто никуда не торопится. дракен вытирает ладонь о майку, стянутую и заранее помеченную как стирку, майки переворачивается на другой бок и утыкается лбом в чужую грудь. привычное действие, которое он повторял так много раз до этого, и которое определенно будет после. умиротворение.        даже если идея — бред, она сработала.        — ты был прав.        — правда?        — угу. спасибо.        — не благодари меня за это и с таким лицом, — дракен переворачивается на спину, устраивая майки на себе и поглаживая меж лопаток. — могу пригласить тебя в секретный клуб для обсуждения дрочки.        — откажусь. я не смогу смотреть в глаза мицуе.        — сможешь. в мои же ты смотришь.        для возражений нужны силы, которых у сано как бы нет, и он капитулирует, расслабляясь под его руками. движения смутно похожи на массаж, но слишком мало силы, все равно действуют так, как надо.        — потом повторишь сам с собой. как массаж. понял?        — понял. ты снова вкладываешь в меня слишком много.        — скажи мне, что это не окупится, — кенчин фыркает.        у майки нет аргументов против. это окупится, рано или поздно.        иррациональное желание сказать «спасибо» наперекор предупреждению дребезжит на задворках его сознания, слишком слабое, чтобы перевесить усталость, но отчетливое, чтобы сано думал об этом.        мысленно он благодарит дракена — и, судя по спокойной улыбке того, он знает.

//— слушай, такемучи. можно мне сказать заезженную вещь? //

       — кенчин, можно я побуду тупым рядом с тобой на... не знаю.        — где-то я это уже слышал. что на этот раз?        — если мы теперь с тобой типа партнеры... в этом плане... мы можем делиться всякой личной херней?        — вроде того. ты довольно внятно объяснил суть доверительных отношений.        — хорошо. я не хочу умереть девственником.        было ли это внезапно? да.        рюгуджи дергается, смотрит на друга с искренним недопониманием во взгляде и легким испугом, но в его глазах нет осуждения, и майки чуточку легче дышать. у них был запланирован вечер, посвященный самим себе и какому-нибудь фильму, манге или чему-либо еще, основной заповедью всего было «не навреди», и запрос был именно на отдых. не на глубинные вопросы.        было ли это необдуманно? не совсем.        не то, что майки вынашивал в себе это последние годы или месяцы, засыпал и просыпался с этой мыслью, изнуряя себя каждый прожитый день — нет. но так же это не было и необдуманной, внезапно зашедшей в его голову мыслью, которая просто сорвалась с языка.        это больше похоже на бомбу, большую или маленькую. она лежала где-то в задвинутой в пыльной угол коробке, никого не трогала и никому не была нужна, но не так давно коробку то ли пнули при уборке, то ли случайно задели, и старые картонные стенки не сдержали ее внутри себя, являя свету и сознанию майки.        не так давно? у сано есть конкретная дата.        — смотри, — он подходит ближе, не поднимая головы и смотря в пол, — мы не вечны.        — мрачное начало.        — послушай, кенчин. мы не вечны. да, конкретно мы с тобой еще довольно мелкие, и остальные ребята тоже, но… сколько было баджи?        баджи. кровавый хэллоуин.        четырнадцать лет. даже меньше, чем дракену или майки.        — он был таким же, как и мы, и он просто жил. просто жил, чтобы закончить все это вот так. я не хочу и не планирую покончить с собой на какой-нибудь стрелке в ближайшие пару лет, — сано подходит вплотную, поднимая голову и заглядывая в глаза напротив, ища там понимания, — но я не знаю, что будет завтра.        в этом есть смысл, рюгуджи осознает это, прижимая друга к себе и поглаживая меж лопаток, проверяя, трясутся ли у того плечи от сдерживаемых внутри слез. никто из них не знает, это перестало быть разборкой малышей в песочнице, это давно перестало быть таковым, они выясняют отношения до драк, дерутся до крови, отстаивают свое ценой собственных жизней. неугодные обществу осколки поколения, собранные в одном месте таким же осколком. быть может, не осколки, а огрызки.        манджиро не отнимает лица от чужой груди, прижимается к той, упершись лбом, но поднимает и запускает похолодевшую руку под чужую майку, шарит по прессу, ища одно конкретное место.        дракена пырнули ножом. баджи убил себя. что будет дальше? кто будет следующим?        — я не хочу курить дурь и участвовать во всем, что нужно попробовать за жизнь, но… не знаю. мне кажется, умереть таким, какой я есть сейчас, как-то позорно.        — манджиро, — тихо зовет его рюгуджи, поднимая руку выше и гладя по голове.        — кенчин. это позорно.        — я с тобой не спорю, просто это… пиздец как глубоко. и грустно.        — ты чуть не умер.        — ты тоже.        — ты был мертв… сколько?        — не больше пары минут, — он кривится, не желая возвращаться к тому мутному воспоминанию из августа. — я жив, и я здесь, и я все еще с тобой. я не собираюсь умирать, пока я с тобой.        в этом есть смысл, но его окраска майки не очень-то нравится — она как будто накладывает вину на него за то, что было тогда, в августе. он следует чужому примеру, отмахиваясь от этих воспоминаний, задирает голову, упираясь подбородком в чужую грудь и глядя на дракена в ожидании чего-либо.        — ты не девственник, майки.        — не-девственниками считаются те, у кого был секс. у меня его не было.        — то, что было, считается.        — я так не считаю.        — манджиро.        — я не хочу, чтобы в моем послужном списке за всю жизнь были только драки, тайяки и твоя дрочка. я хочу что-то большее. я не хочу, чтобы люди подумали «о, он столько не успел сделать», когда я умру.        переубедить его было сложно, а говорить, что они не умрут и проживут до глубокой старости, глупо. кому, как не дракену знать об этом?        не было нужды в переубеждении. не было нужды в загадывании наперед, попытке написать хотя бы карандашом завтрашний день. ничего не было нужно — майки выразил это словами и скрепил нуждающимся, почти отчаянным поцелуем, встав на носки и сжав чужое лицо в холодных ладонях.        на его губах не было неуверенности, не было страха, не было ничего, кроме прошения, обращенного к кенчину, и тот мог пытаться вразумить своего друга чем угодно, у него были все слова этого мира и собственный рот.        — я надеюсь, ты правда хочешь, чтобы это было со мной.        переубедить парня, которого он любил, у него уже не вышло бы.        нельзя сказать, что он не испытывал страха, что у него не было тех же мыслей, что он не думал о смерти и о том, что не успеет сделать. для него это было даже более реально, но система ценностей другая — ему было важно провести больше времени, не имеет значения как.        как именно, как и всегда, в их дуэте определял сано.        касался его губ часто-часто, нуждался в них, обхватывал своими и нетерпеливо тянулся за каждым поцелуем, обняв за шею и принуждая дракена склониться над ним. было бы удобнее перейти хоть куда-нибудь, но позади ничего, кроме стены и дверного проема, не обо что опереться.        единственная опора манджиро — получить хоть что-нибудь — не прорисованная и нечеткая, расплывчатый силуэт того, чего он хочет. ему не удается облечь желаемое в слова, он выбирает действия, самозабвенно вбирает в себя чужое тепло, пытается отдавать свое взамен или надеется пытаться. не так просто сосредоточиться на этом, когда объятия становятся мягче, когда руки ложатся на талию под мешковатой кофтой и греют кожу непосредственно.        ему вообще не так просто сосредоточиться на чем-либо, и дракен не то что намерен облегчать ему это.        он понимающий, он друг и даже больше, он знает, как именно майки нужно и как майки хочет, но именно этого не дает. придерживает, дразнит, водит руками по телу, на краткие мгновения задерживаясь там, где манджиро так хочет его почувствовать, но не дает ему этого.        тянет время — не только в качестве прелюдии.        поспешные выводы не казались сексуальными.        — ты помнишь, что я тебе говорил?        майки не хочет вспоминать. не из-за того, что это что-то плохое, а по той причине, что его голова занята — забита — немного другими вещами.        — помню, — бормочет он, запрокинув голову и подставляя шею под касания.        — я не слышу.        — я могу отказаться в любой момент.        — манджиро, — дракен хмурится, выдыхает ему в шею, и это сбивает с толку. нет касания, есть раздражение, которое сано хочет унять как можно скорее. — что еще ты помнишь?        — что я не подвергаю себя опасности… не рискую и не… не дергаюсь, когда не надо.        — верно. на диван, майки.        он не столько задерживается и оттягивает время, сколько играет с майки. это игра против него и для него — заставить расписаться в желании, убедиться в том, насколько далеко он готов зайти и может ли себе это позволить. дракен никогда не запрещал ему отступать, когда все брошено и поставлено на кон, никогда не запрещал отказаться, но именно тут проходила прочерченная им черта.        а еще было проще сказать что-то подобное и усмехнуться манджиро в лицо, чем вскрыть тайну о том, что распростертый на диване или любой другой горизонтальной поверхности тот смотрелся красиво. гораздо проще сказать что-то, что направлено в чужую сторону, не в его, даже если вид в очередной раз бьет его под дых.        майки не медлит, выпутываясь из длинных рукавов черной кофты и бросая ее за голову, принимается за спортивки, когда рюгуджи устраивается рядом, подтягивая к себе за бедра и заставляя свести ноги, чтобы стянуть одежду.        картина, которую все видели так часто, в их уединенном положении смотрится иррационально. обнаженная нога сано на таком же обнаженном плече кенчина. другой контекст, другой посыл, другой смысл.        тело под ладонями ощущается знакомо, дракен знает, где нужно касаться, чтобы увидеть реакцию, как нужно прикоснуться, чтобы заставить манджиро почувствовать трепет, как трогать, как брать, как прижать его, чтобы тот двинулся навстречу и выгнулся от дивана ему в руки. майки чувствительный, когда рюгуджи заводит руки за спину и гладит его меж лопаток, майки нуждающийся, когда упирается собственными в чужие плечи, пытаясь принять поцелуи, а не уворачиваться.        не так-то просто принимать то, что никогда не было доступно и даже не было в мыслях, но им же не нужны легкие пути?        мелкие шрамы целовать чуть интереснее, чем ключицы и впадинку меж них, кожа там другая, сано отзывается по-другому, и заложенный контекст другой тоже, хоть кенчину уже не удается сохранять трезвое сознание. приобретенная красота, а не данная, их билеты в вальхаллу, где за каждой ломаной, кривой или прямой линией на теле стоит история, даже если о вальхалле ничего не хочется слышать.        все ерунда. ничто не имеет смысла. оно им и не нужно.        в смелости и раскованности сано уступает ему, держит за плечи, забрасывает руки за спину, но не смеет, не может, боится опустить их или тронуть в другом месте.        есть мнение, что для майки дракен — личный цепной пес. что-то промежуточное между телохранителем, другом и цербером, нянькой и громилой. дракен такие мнения нахуй слал и клал собственный на них же, забывая и не думая лишний раз, и токийскую свастику агитировал к этому, и майки в том числе.        но сам майки? он не мог.        цепные псы не мажут губами по чувствительным точкам, там, где едва-едва начали заживать недавние синяки, не прижимаются к поврежденной коже лбом, вкладывая тепло, не спускаются ниже, не ищут нетронутые места, чтобы впиться зубами, чтобы почувствовать дрожь, отклик с той стороны. цепные псы не устраиваются меж ног, придерживая их и делая все самостоятельно, не скользят дразнящими касаниями там, где внимание нужно больше всего.        друг. равный. такой же, как и он сам. у манджиро не было мира, где он мог бы помыкать им, не было представления о том, как бы все это выглядело — ему был важен тот дракен, который есть на самом деле.        со своим мнением. со своими желаниями. со своим иногда вредным, иногда заботливый, иногда смешанным в одном флаконе и вылитым ему же на голову поведением.        даже когда он нечестный.        у него не хватало смелости признаться хотя бы самому себе, что не даже — особенно тогда, когда он нечестный.        инициировать все еще сложно и стыдно, сано не имеет понятия, как, а рюгуджи не особо торопится, абсолютно, это давит на майки, когда кажется, что в комнате он один такой, нуждающийся, желающий, требующий. он знает, что это неправда, и знает, что все взаимно, но выражение лица кенчина нечитаемо, и он все еще ниже его поля зрения, опаляет дыханием, мажет губами по напряженному животу, возится там, внизу, не трогает там, где так нужно, дразнит.        — хватит тормозить, — бормочет он, укладывая голову набок и зажмуриваясь, — кенчин, просто сделай это.        — сделать что?        — кенчин.        — если под «сделать» ты подразумеваешь «мчать хер пойми куда, делать все через жопу и в конце повредить твою собственную», то знай, я лучше буду тормозить.        — повредить… чего?        — майки, — рюгуджи вздыхает, поднимаясь и глядя на лицо того сверху вниз. без осуждения, но с чем-то другим. с волнением. — в сексе нельзя куда спешить, если ты хочешь остаться целым там.        — но разве это не только для девушек? в плане, как эта хрень называется… плева?        — во-первых, повредить можно кого угодно. во-вторых, девушки не обязаны страдать во время секса. в-третьих…        майки ждал серьезного ответа — такого, который мог бы сбить его с толку и с заданного настроя, сбить эрекцию и откинуть их в самое начало. дракен ответа ему не дал — склонился и поцеловал, сгребая в объятия.        больше нежностей, чем ожидалось, больше аккуратности. посыл кенчина чувствуется очень отчетливо, сано осознает позицию того и принимает ее, принимая поцелуй не так пугливо, как принимал в начале. ему, к его неясному эмоциональному отклику, это нравится, нравится давление на губы и прикосновения, не похожие ни на что другое.        — если ты уверен в себе и своей заднице, я могу начать.        — если ты будешь использовать свой рот там и молчать — пожалуйста.        — м-м, — дракен тянет, опускаясь и оставляя несколько влажных следов на шее перед тем, как сжать зубы там же, — это будет слишком для тебя.        у майки нулевое желание знать, что тот имеет в виду, и он откидывает голову, расслабляясь под руками ровно тогда, когда в чужую голову приходит идея разбавить размеренный темп.        это было бы хорошо для кого угодно, но под руками и зубами, с саднящим местом на шее и потерянностью в собственных ощущениях, до сано доходит.        маленькая лампочка в его голове зажигается.        набор из длительной дружбы, близкого общения и влияния окружения как бы заставлял забывать о некоторых вещах, стирал их по причине неудобства, ненужности или неугодных моментов, но привлекательность кенчина как бы не стерлась, она все еще есть, и он, смотрящий сверху вниз, вытирающий рот после еще одного влажного поцелуя, ощущается несправедливо красивым.        и это… работает?        расслабляет.        сбивает с толку, возбуждает, расслабляет его, и у майки нет ни желания, ни сил анализировать его отношение к парням, а дракен весьма кстати помогает ему с этим — освобождает от потребности к мышлению, оказывается меж его ног и не думает слишком долго, пуская в ход все, о чем знал. не так много, чтобы казаться крутым, но, учитывая, что он может быть единственным у майки — абсолютно не та мысль, которую он хочет развивать сейчас, но это подходит, — это максимум.        быть единственным было бы романтично, но никто из них не хочет об этом думать. сано вообще не развивал эту мысль в своей голове, точное определение его взаимоотношений с кенчином было размазано и слегка стерто, невозможно понять, а он и не собирался.        он не собирался понимать сегодня что-либо — ни своих намерений, ни своих чувств, ни подозрительную подготовленность дракена.        последнее помещать в свою голову майки не хотел особенно сильно, лишившись всякой смелости, стоило ему один только раз открыть глаза и понаблюдать за тем, как кенчин раскатывает презерватив по пальцам. связь с реальностью не пугала, но заставляла смутиться, а он и без того был довольно смущен.        — это может быть неприятно или непривычно, но не больно, понял? если станет больно, ты должен сказать.        — ты много знаешь о задницах, кенчин, — он рассеянно улыбается, закидывая руки за голову и пытаясь расслабиться.        — да, много. тебе хотелось бы, чтобы нет?        и майки собирается возразить, но когда к нему притрагиваются там — стискивает зубы и пытается не дать себе сжаться. давление, не такое сильное, чтобы было дискомфортно, но ощутимое, и прохлада, а место прикосновения слишком чувствительное, чтобы сано мог игнорировать эти ощущения.        где-то и когда-то он слышал о разных типах чувствительности, о том, что разным людям может быть нужна разная сила, и это звучало интересно. не настолько, чтобы он углубился в этот вопрос, но достаточно, чтобы запомнил, и сейчас, нарочито размеренно дышащий, ощущающий растяжение прямо там и лишние, но приятные прикосновения к телу, ему на мгновение становится страшно.        если он чересчур чувствительный, это может все усложнить.        дракен не дает ему и шанса подумать об этом, проталкивая пальцы глубже и сосредотачиваясь на его реакциях, держит одну руку неподвижной, другой оглаживая его пресс и спускаясь ниже, продолжая гладить и подразнивать его тем, что не трогает там, где, вероятно, хотелось бы. если он спросит об этом напрямую, сано предпочтет умереть, а не ответить.        к его счастью, вопроса нет. есть рука, накрывающая его головку и потирающая самыми кончиками пальцев, уравновешивающая странные эмоции от движений внутри.        именно странные — слишком аккуратные и поверхностные, чтобы почувствовать что-то большее, но и не вызывающие боли. дракен действовал осторожно, не давя чересчур сильно, но уверенно, вверить себя ему не было страшно.        его лицо сосредоточено, взгляд направлен куда-то вниз меж ног сано, но нельзя сказать, что он действительно смотрит, скорее, насквозь, чем прямо, и майки более чем доволен этим раскладом. чем больше движений, тем больше ему хочется унять дрожь в руках, коснуться чего-нибудь, и он бы запустил их в чужие волосы, если бы мог, но не может и старается просто лежать. просто лежать и прислушиваться к тому, что он чувствует.        даже тогда, когда давление усиливается, движения ощущаются отчетливее, а его реакция?        чувствительный, нуждающийся, неопытный.        не знающий, как нужно реагировать, пугающийся собственного стона, пытающийся инстинктивно свести колени, когда ощущает то самое «приятно», но кенчин, если не ждал этого, то определенно был готов, придерживает его бедра разведенными и продолжает, настаивает, давит и погружает пальцы глубже, выводя на реакцию дальше, не давая перерыва.        руки на члене больше нет, кенчин придерживает его колено, не позволяя закрыться, и все сужается до его пальцев внутри, до того, как тот разводит их ножницами, сводит, толкает, дразнит манджиро, прикладывая все знания, какие у него есть.        возможно, он был гораздо более придирчивым к этому, чем стоило, но майки сжимает его пальцы, когда тот сдает назад, льстит дракену своими отрывистыми и короткими стонами, когда тот толкается еще раз и выходит, решив, что этого достаточно.        этого достаточно? достаточно посмотреть на сано всего лишь раз, чтобы понять, что да.        — как себя чувствуешь?        — кенчин, блять.        — я спрашиваю серьезно.        — превосходно, — его голос не звучит убедительно, и майки вообще не нравится, как он звучит сейчас, — просто чудесно, и будет еще лучше, если ты… если ты просто продолжишь.        — вот так просто, видишь?        желание майки видеть что-либо сейчас равно нулю.        нет желания смотреть на то, как кенчин распускает волосы и собирает их в хвост заново, чтобы не растрепались, на то, как тот завязывает узлом использованный презерватив и достает новый, отстраняясь, чтобы надеть его уже на себя, ни на что-либо вообще. он приподнимает голову и смотрит сквозь пальцы, сытый зрелищем по горло и неизвестно какими причинами продолжающий, откидывает голову назад, увидев то, как смотрятся его бедра в руках кенчина.        открывать глаза после просто опасно — парень затаскивает его на себя, сталкивает бедра с бедрами, придерживает одной рукой, другой направляя себя в него, бережно, медленно, у сано нет шансов, если он поднимет голову и сфокусирует свой взгляд на этом.        нет нужды — он все чувствует.        постепенное, заполняющее его, бесконечное давление, и у него нет точной уверенности в том, куда именно давят — на него самого или на его внутренности, потому что ощущения нашептывают или кричат в его голове, что одновременно в обе стороны.        сдавать контроль все еще сложно, привычные устои не то что предназначены для деформации, но сано деформирован весь, в непривычной ситуации, в непривычном положении, сдавшийся и отдавшийся не в свои руки, больше не принимающий решения. нуждался ли он в этом и нужно ли ему было сдать контроль — вопросы интересные, но он ими не задается, и не задается ими тот, кто мог бы их решить или помочь с этим.        кенчин берет его без остатка, сгребает в объятия, прижимая к себе и утыкаясь лицом в тело, держит так крепко, как только может, вкладывает в сано эту мысль, это доверие, эту близость между ними. больше смысла, чем дозволено, слишком много букв в их головах, нормальные парни о таком не думают, нормальные парни так не делают, на нормальных парней дракену наплевать высоко и глубоко.        оправдаться подавленными эмоциями или негативными течениями не получится, дракен не ищет оправданий, когда двигает бедрами размеренно и методично, он не думает ни о чем, прижимая сано к дивану своим весом и вжимаясь в него, игнорирует свой разум.        со стонущим на ухо майки это более чем просто.        нельзя определить, что подвело его, неопытность или чувствительность, определение и не нужно, когда манджиро просто хочет, получает то, что хочет, подставляет плечо под смазанный, грубый поцелуй и подставляется под руки, которые гладят и обнимают, тянет собственные в ответ. сано тянется за поцелуем импульсивно, льнет к лицу, и дракену сложно сочетать малую ласку с напористыми движениями, но у него получается. под ним майки разбит, ни на чем не сосредоточен и тонет в том, что ему дают, получает удовольствие, даже если вся его ответная реакция это дрожь, скулеж и цепкая хватка на чужих плечах попеременно с бедрами на чужой пояснице.        он больше принимающий, чем отдающий, но не то, что дракен искал отдачи в принципе. ему более чем достаточно, когда он ощущает дрожь в чужих ногах по обе стороны от себя, когда подхватывает их и держит, контролируя, достаточно, когда сано выгибается от дивана и ищет опору, громкий и отзывчивый. ему его хватает с головой, а он для майки даже больше, но тот не высказывает недовольства.        меж ударов сердца, в стонах, в тех хаотичных и неосознанных словах, которые он никогда больше не повторит, в них нет недовольства, нет боли, нет ничего плохого, сано раскрыт, доверчив и чувствителен под ним, считает вес его тела и тепло его рук вокруг себя своим парадизом, уповает на то, что все наконец-таки хорошо.        даже если он сбит с толку, раскрыт и растянут, принимает больше, чем готов, — все хорошо.        зажмуриваясь и цепляясь за плечи, манджиро видит звезды под веками, кенчина слишком много, что почти больно, почти, призрачная грань, которую тот не пересекает чудом, вбиваясь более чем настойчиво, когда сано скулит под ним.        нет гарантии, что будет что-то еще, между ними или с кем-то другим, нет уверенности, и при всем нежелании думать об этом, дракен преследует одну конкретную мысль, прикасаясь к губам майки мягко, вразрез с тем, как прикасается к его бедрам: он портит ему всех, кто будет после, портит их же самому себе, завышает планку, практически забрасывая ее слишком высоко, никто не смог бы дотянуться, и он не может понять, счастлив или нет в этом решении.        не может решать, когда сано прижимается лицом к его плечу и содрогается, несколько определенных импульсов, заставляющих его хныкать.        — я не могу больше, — неразборчиво умоляет он, разваливаясь на части прямо под парнем, — пожалуйста, я не могу.        — манджиро-        — я не могу!        он вскрикивает, чересчур чувствительный, неспособный принять еще одно движение внутри, и дракен не способен понять, подчинился ли ему в этот момент или все просто совпало. на задворках сознания мелькает мысль о том, что он из прошлого был очень заботлив и добр, лишив их надобности в том, чтобы сразу после подрываться в душ, вымывая сперму с них обоих, потому что майки болезненно стонет, когда член выходит из него, дергается, когда его собственный ненароком задевают.        предугадать этого они не могли, но нет нужды думать об этом.        рюгуджи валится на диван рядом, сняв презерватив и бросив куда-то на пол, сгребает сано в объятия и греет, прижимает к себе, успокаивая, и это работает — он расслабляется, прижимается лбом к плечу, тянет дрожащие руки хоть куда-нибудь, роняя их за его спиной.        успокоиться после всего произошедшего сложно, манджиро не хочет даже предполагать, сколько всего ему и им обоим придется осмысливать, какие последствия будут и повторится ли это — ему не хочется думать ни о чем.        он не один в этом решении, рюгуджи выражает поддержку, устраиваясь рядом так, чтобы уложить голову и расслабиться, напряжение в нем начинает неприятно гудеть, отдаваясь в мышцах.        к сожалению, рот не гудит.        — теперь это засчитано в твоем послужном списке, майки?        — о, блять, — он шепчет, слишком слабый и заторможенный для разговоров, — просто помолчи.        — нет, мне интересно, я достаточно постарался?        — достаточно, кенчин, я прошу тебя.        — будет ли это твоим лучшим опытом или, — сано бодает его головой в грудь, выражая протест, и дракен усмехается, — ладно-ладно, я понял.        усталость закономерно накатывает, но рюгуджи только один из них, кого это беспокоит. майки меньше, майки сворачивается у него под боком, поджимая ноги, прохлада в комнате его едва ли беспокоит. он мычит что-то неразборчивое, когда дракен приподнимается, чтобы подтянуть к ним диванную подушку и плед, роняет на нее голову, скорее всего уже не соображая, и не разгибается после того, как плед накрывает их обоих.        дракен его за это не винит — приобнимает и поправляет плед на плече, устраиваясь рядом и вытягивая затекшие ноги вдоль дивана.        этот опыт уже был у них ранее, единственное, в чем манджиро мог бы блеснуть. засыпать вместе, под одним одеялом, это уже было и было неоднократно, майки знает, как лечь рядом, понимает инстинктивно, это не вызывает недоумения.        никогда раньше они не засыпали любовниками — коллеги, лучшие друзья, близкие, но не этот термин, — и нет понятия, как вести себя. поцеловать на ночь? сказать что-то? у дракена нет идей.        он смотрит на заснувшего, не попрощавшись, манджиро перед собой, приглаживает его волосы и сворачивается вокруг него, прижимаясь подбородком к чужой макушке. знакомое тепло, даже если в голове ничего не стоит на своих местах.        — не знаю, повторится ли это когда-нибудь, — он знает, что сано его не слышит, но говорит, — и я не знаю, что теперь будет с нами, но… знаешь, майки, я был рад. типа… это было хорошо. спасибо, майки.        вероятность того, что манджиро слышал его, равна нулю, он сопит и не реагирует ни на что, но рюгуджи легче на душе. как будто он сказал то, что вынашивал уже давно.        как будто сделал то, что хотел, и считает цель достигнутой.

// — позаботься о майки. //