Мы встретились осенью

Акт первый

Меня эти невинные глазки, как бритвой тогда по душе полоснули. Ф. М. Достоевский, «Братья Карамазовы».

Это случилось осенью. Сентябрь подходил к концу на удивление медленно. Листья желтели лениво, точно неохота было им сбрасывать густую малахитовую листву и засыпать на несколько долгих холодных месяцев. Небо по своему обыкновению, как будто простудившись, бледнело, куталось в оловянного цвета тучи, как и люди под ним живущие — в вязаные шарфы. Бывали редкие деньки, когда солнце стеснительно выглядывало, золотыми боками облачка робкие, белыми редкими пятнышками на тускло-васильковом полотне неуверенно, как не на своем месте застывшие, оглаживало, не желая прощаться с бархатно-сахарной свежестью августа. Да и сам Антон, прямо как облака эти, ощущал себя странно. Какое-то беспокойное предчувствие кололо где-то в районе желудка, подкатывало к горлу тревогой, предупреждая о грядущих переменах. Ну что может случиться? Небо упадет? Антон усмехался несвойственному ему ощущению, никогда с ним ранее не случавшемуся и старался на лишнюю рефлексию не размениваться. Случайны ли случайности? Или судьба все же существует? Они встретились однажды и больше не смогли разойтись. Быстрый взгляд, неловкое «прости» и кости прошибло током. Горячий кофе на бежевом пальто, чужие испуганные пальцы, перебой слов — Антон замер, стоит и смотрит. Человек перед ним рассыпается извинениями, пытается пригласить его в ближайший торговый центр, чтобы купить новое пальто или оплатить химчистку, или что-то там еще, ломано и неуклюже наклоняется за упавшим стаканом из старбакса, чтобы кинуть в мусорку. «Какие мы приличные», — проносится в голове чуть язвительное замечание, но там же, на задворках подсознания и остается. Он эту свою натуру уже давно не показывает, поэтому и рот, не обдумавши, не раскрывает — губы сомкнуты и расслаблены. Было время, когда все эти манипуляции проводить не так просто было, когда в деревне он мальчишек соседских поколачивал за один лишь косой взгляд, но вечные упреки матери наподобие:«весь в отца своего, ублюдка», прочно осели в голове еще с детства и медленно стимулировали усмирение насмешливо-жестокого характера. Вся эта ситуация была настолько глупой, в классическом убийственно-идиотском стиле романтических фильмов, что Антон даже огорчился: встретиться с любовью всей своей жизни в подобных обстоятельствах было и смешно, и грустно. Но ладно, расстроился по этому поводу он значительно позже, тогда-то не знал еще, к чему это все приведет. Стоял и таращился, как идиот на мужчину, что безуспешно пытался привлечь его внимание и исправить произошедшее. Раньше Антон считал, что подобное в жизни не случается или же случается, но точно не с ним — странные судьбоносные встречи, окруженные поволокой ванильной тайны и вишнево-кислой загадки: судьба или нет? Интрига. Предвкушение. Желание. Все смешалось в голове, а он и рта не мог раскрыть, скользя горящими волнением глазами по человеку напротив и точно вилами в грудь напарываясь на лазурный взгляд, шелестящий морским бризом. Антон ушел. Бросил что-то вроде «извинения приняты» и сбежал, игнорируя все то, что кричали ему вслед. На ходу закурил сигарету, скрывшись за поворотом в ближайший сквозной двор. «Ты бросил своего ребенка» — надпись пестрела за его спиной белыми кривыми линиями, а вокруг, по классике, хуи, свастики и прочее дерьмо. Вот она, вся русская суть. Сердце бешено стучало где-то в горле, в висках пульсировало, и Антон пару раз ударился затылком о стену, чтобы привести себя в чувство, искренне не понимая, какого же, собственно говоря, хуя, только что произошло. И почему он так чертовски взволнован?

Акт второй

Нет заботы беспрерывнее и мучительнее для человека, как, оставшись свободным, сыскать поскорее того, перед кем поклониться. Ф. М. Достоевский, «Братья Карамазовы».

Осень — самое красивое время года. Антон с самого детства так думал. Большинство его знакомых любили спрашивать что-то вроде: «как тебе может нравиться осень?». Ведь сначала осень знаменуется школой, потом университетом или колледжем, (или, может, по классике — после школы на завод?), а также неизменной сыростью, ветром ледяным да дождями холодными. Антона все это совершенно не беспокоило, он в действительности безумно любил это время года. И вообще осень для него всегда начиналась совсем не в сентябре — в сентябре еще тепло достаточно, чтобы согреться и свитера под легкой курткой хватит, беспокойный август только-только переползает тучно в острую прохладу квартала тоски и ярких красок, все еще пестреет потускневшей нефритовой зеленью, которая не привлекала от слова совсем. Осень для него начиналась в октябре — вот это был месяц, по мнению Антона, совершенно замечательный. Бывали года, когда к концу октября уже снег на тротуарах грязный лежал, листья коричневые гнилые инеем покрывались, но все же чаще всего природа только начинала медленно чахнуть, распадаясь кровавыми листьями и мертвой травой. Небо серело, тускнело, солнце радовало местами, но Питер город пасмурный, дождливый — а Антон во все это вот мрачное и промозглое всегда бесконечно влюбленным был. Так нравилось ему в тяжелое пальто, точно в одеяло нырнуть и ворот до самого носа, вечно мерзнущего и чуть краснеющего, натянуть. Уютно. Он был тем самым человеком, вокруг которого всегда и всем было уютно — это тонкое чувство он воссоздавал легко и непринужденно, со спокойной улыбкой и мажуще-умиротворенным взглядом янтарных глаз. Даже когда обогреватель сломан, когда форточку вдруг заело или когда вдруг падает карниз, если случайно дернуть за шторы слишком сильно — Антон не злился, спокойно справлялся с любыми трудностями. Его жизнь можно было назвать скучной — друзей у него было немного, да даже если и были — не то чтобы друзья — скорее приятели или коллеги. Со всеми общался отлично, но ни с кем близко. Многие ошибочно записывали его в круг привилегированных лиц, а он, в общем и целом, против не был. Точнее очень даже «за», потому что чужое восхищение, чужая фиксация на нем была как наркотик. Ему нравилось быть в центре внимания, ему нравились взгляды, когда все вокруг в него влюблены были, а он сам по себе — может кому и окажет милость, но это вряд ли. Страхи и комплексы научили его против воли быть покладистым, а он-то и рад был. С его характером далеко не уедешь, так мать говорила, а маска всеобщего любимца, вежливого и доброго Антоши на лицо как влитая села. «Тебя такого никто не полюбит», — говорили друзья. «Ты самое большое разочарование», — повторяла мать, когда он в очередной раз, школу прогуляв, пьяный вдрызг домой заваливался. «Ты отвратителен», — помутневшим от слез взглядом говорила ему сестра, когда он ругался с матерью и орал во все горло оскорбления. Больно было быть таким. Больно было, когда все отворачивают от него лицо, точно от прокаженного, когда друзья уходят, а первая любовь оказывается злобной шуткой, из-за которой ползут слухи, мать разочарованным взглядом, точно плетью, а над сестрой смеются в школе. Когда он в одиннадцатом классе попал в больницу с алкогольным отравлением, Антон понял, что пора что-то менять. Кое-как сдал экзамены, помирился с семьей, бросил пить и даже смог поступить в университет. А там уже проще — учеба, работа, редкие звонки матери и сестры — на расстоянии и отношения лучше стали. Антон приезжал домой на время каникул и вроде все было неплохо. Однако под костями нового Тоши все еще жил Антон. И вот этому Антону, говоря начистоту, на все похуй было. Он не нуждался в людях, жил спокойно один — в маленькой, но уютной комнате, которую ему любезно предложила тетка. Она владела коммунальной квартирой, в которой и поселился переехавший из поселка в Питер Антон. Жить самостоятельно он очень быстро научился, потому что в свое время много обязанностей лежало на его плечах — мать на двух работах, а он занимался школой, домом и младшей сестрой. С соседями тоже быстро сладил: пожилая женщина справа и парень его возраста слева. Компания, в общем и целом, неплохая. Было с кем поболтать на кухне утром или вечером — обо всем и ни о чем. Тоша учился и подрабатывал, откладывал деньги на что-то, сам не зная на что, просто по привычке, и спокойно жил. Говорят, что человеку нужен человек, но он был не таким. Ему никто не был нужен, хотя… Что ж, будь кто-то рядом, он не был бы против. Но кто? Хоть все и любили Антона нынче, никому он в итоге не был нужен. В характере ли дело или еще в чем, но в конечном счете все от него отворачивались. Что бы он ни делал, Антошу рано или поздно подменял злобный и грубый Антон, и люди не в состоянии были справиться с его на вид спокойной, но, в сущности своей, до бесконечности противоречивой и, местами, бескомпромиссной личностью. С одной стороны всеобщий любимец, а с другой человек, которого лучше стороной обходить. Так и поступали те, кто его поближе начинал узнавать. В жизни Антона всё и всегда шло по пизде — просто аксиома. Всё, за что бы он не брался, заканчивалось какой-то поебенью. Особенно неудачлив он был в отношениях — когда вроде «любовь». Как правило, всё это быстро заканчивалось. Если взаимно, то недолго или человек, с которым он встречался, оказывался гандоном. Манипуляторы, абьюзеры, да и просто долбоебы — вот и вся история. Однажды в его жизни появился некто особенный, с кем он мог бы быть счастлив, но не случилось: вместо него всегда выбирали кого-то другого. История там была сложная, непонятная и когда, казалось бы, всё должно было случиться — счастье выскальзывало из его рук. «Что ни делается — всё к лучшему», — каждый раз говорил он себе. И каждый раз на языке застывала желчью обида, тоска и одиночество. Одиночество — вечный спутник несуразного Антона, живущего двумя личностями. Казалось бы, такое обычное чувство, но чем дольше с ним соседствуешь, тем больше оно сводит с ума. Даже если думаешь, что все в порядке, что свыкся и принял — это все пиздеж. Одиночество это как простуда, которую не лечишь — со временем превращается в серьезную болезнь. Как кашель, с которым можно до пневмонии дойти, а даже если и тут меры не принять, то и до кладбища недалеко. Любой человек хоть раз в жизни, хотя бы на мгновенье, но чувствовал себя одиноким. Социально-психологическое явление, эмоциональное состояние, связанное с отсутствием близких связей с людьми по причине страха их потери или по причине множества других причин — это одиночество. Ощущение, что ты, такой маленький и беззащитный, совсем один в огромной и злой вселенной — это одиночество. Одиночество — это чувство, что мир хочет сожрать тебя, и ты будешь биться в предсмертной агонии, пытаясь вырваться из пасти этого чудовища, но никто не подаст тебе руку, чтобы помочь выбраться, никто не разожмет челюсти монстра, и никто не обратит на тебя внимания, ведь ты лишь очередная жертва. Одиноких людей очень много. Это, конечно, не значит, что они совсем одни. Люди чувствуют одиночество, когда в тяжелый момент никого не оказывается рядом и все те, кто называли себя друзьями, вдруг исчезают. Одиночество приносит если не боль, то состояние тоски уж точно, ведь человек априори социальное существо. Кто-то теряет близких людей и становится одиноким, кто-то просто не может найти того, кто мог бы стать близким. Люди такие разные, но тоскуют одинаково, одинаково страдают и одинаково плачут. И так же, как и все порой умирают от боли и чувства пустоты, когда никого нет рядом. Да, каждый знает, что одиночеству неважно есть ли у тебя семья, друзья или ты и в самом деле совершенно один в этом мире. Одиночество просто есть, и оно живет в каждом. У одиночества много оттенков, у одиночества много масок, у одиночества много причин, но одиночество — это то, что порой делает многих людей близкими. Однако Рома, определенно, наихудший выбор для того, чтобы заполнить пустоту в сердце. Рома изначально был хуевой идеей — тут и думать долго не нужно. Женатый мужик. На разок-то норм, с кем не бывает. Но начать чувствовать к нему что-то? Такого говна Антон обычно избегал — по-настоящему привязываться к кому-то Тоша разучился, точнее, заставил себя разучиться. Но на Роме система дала неожиданный сбой, и почему-то Антон решил, что хуже не будет и вообще один раз живем. Ну-ну, наивный. Жизнь странная штука. Сегодня вы незнакомцы, а завтра в отеле просыпаетесь в одной постели. Бывает же. Антон смеется, открывая окно. Шторы вздрагивают от колкого октябрьского ветра, щеки покалывает утренний холод — а Антон сигарету в зубах сжимает и смотрит на заставку чужого телефона. Оттуда на него улыбчивая русоволосая девушка глядит. Глупая ситуация. Может сестра? Да нет, зачем сестру за экран блокировки ставить. Да и вообще какая ему нахуй разница, ну? Его первая встреча с этим человеком случилась глупо и невероятно, а вторая так же случайно, но еще более волнительно, ведь тот самый мужчина, очевидно, чувствовал тоже, что и Антон. И вот они уже в отеле. А потом в постели. А потом целиком и полностью вплавляются друг в друга, и Антон готов был поклясться, что никогда в жизни не чувствовал такого букета эмоций: адреналин, страх, сомнение, очарование, влюбленность блядская, что иглой, блестящей застряла в сердце опасно и смертельно, но настолько интригующе и безумно интересно, что даже мысли сделать хоть что-то с этим у него не появилось. И он хотел подчиниться этим эмоциям, хотел склонить перед ними голову и, блять, он действительно сделал это.

Акт третий

Знаете ли еще, что нам вдвоем ходить опасно: меня много раз непреодолимо тянуло прибить вас, изуродовать, задушить. И что вы думаете, до этого не дойдет? Вы доведете меня до горячки. Уж не скандала ли я побоюсь? Гнева вашего? Да что мне ваш гнев? Я люблю без надежды и знаю, что после этого в тысячу раз больше буду любить вас. Если я вас когда-нибудь убью, то надо ведь и себя убить будет; ну так — я себя как можно дольше буду не убивать, чтоб эту нестерпимую боль без вас ощутить. Знаете ли вы невероятную вещь: я вас с каждым днем люблю больше, а ведь это почти невозможно. И после этого мне не быть фаталистом? Ф. М. Достоевский, «Игрок».

Антон мертвецки бледен. Тремор прошибает конечности; трясется весь, будто деревце на ветру — из стороны в сторону его колышет, руки — веточки тонкие — безвольно как-то совершенно опускаются, ломано и скрипуче, с сухим хрустом суставов узковато-грустных, со скосом вправо плеч. В эпигастрии точно горячее что-то, во рту желчи привкус. Снова обострение. Щелчок — зажигалка или шея? Или и то, и другое? Вода какая-то мерзкая на вкус сегодня, но приятно охлаждает пересохшую глотку. И небо, к слову, тоже мерзкое какое-то. На улицу в футболке одной — холодно. Ноябрь, как никак. Пот, что градом лился с него, пока он под одеялом с Ромой лежал ледяным стал, по позвоночнику дрожь прошла. Дурацкое отопление — слишком сильно батареи жарят, а когда настоящие морозы начнутся, а с ними и сбои в электричестве — вот тогда Антон себе рот-то с мылом и вымоет за эти жалобы. Как-то вроде и хорошо, и как-то все не так сегодня. Антон чувствует себя лишним в своей же квартире, Антон чувствует себя лжецом, хотя врал совсем не он. Антон чувствует себя брошенным. Хотя брошенной сейчас была жена Ромы, уверенная в том, что её муж в командировке. Ага, как же. Командировка в коммуналке у Антона, такая вот шутка. Коты ютятся у тёплого люка. Кто-то слишком громко захлопнул окно — полосатый с глазками изумрудами встрепенулся, ушами дёрнул и снова уснул. А Антон вот уснуть не мог. Мнет фильтр дрожащими пальцами, по стене стекает — колени подломились. Он слишком запутался в этом. Почему Рома сейчас спит спокойно и ничего его не волнует, так же, как и жену его в принципе, что мужу полноценно и беспрекословно верила? Почему только Антона всё происходящее ебет? Да и его самого, в общем-то, тоже ебут. Смех, да и только. Прекратить это шоу идиотов и лжецов определённо стоило. Ещё тогда, в отеле, когда Антон женатика своего ненаглядного в грехе измены милейшей супруге с ним самим уличил. Отказаться почти решился, но слова в глотке застряли, когда чужие губы его в самую бездну самобичевания с высоты тупого очарования скинули, а руки горячие в гроб уложили и крышку заколотили ещё сотней гвоздей-поцелуев. От этого Антону совсем погано становится и как-то даже тошнота к горлу подкатывает — хотелось бы оправдаться гастритом, да только в итоге себя не наебешь, и Антон знает, что каждый раз на самом деле просто глубоко и искренне, хотя поначалу всё же бессознательно, себя любимого ненавидит. И так ведь, сука, сильно ненавидит, что хоть об стенку головой — только бы снова абсолютно похуй на всё ему стало. Красные запястья с ручейками вен раздражают как никогда — ещё одно свидетельство беспомощности и податливости, которую Антон в себе до крайности презирает. Он трет их ладонями, вспоминая, крепкую хватку. Нравится. Всё это блядство до потери сознания нравится ему. Пиздец. Это вообще, как, нормально? Все с головой в порядке? Антон часто задаёт себе эти вопросы, жаль не тогда, когда Рома на колени ставит и ширинку перед его лицом расстегивает. И Антон хотел бы отказаться, да не может. У него от Ромы сносит башню. Он с Ромой на всё согласен. Пиздец. Ебаный пиздец. Рома сильный, Рома всё правильно делает, знает как Антону нравится, знает, что рукой надо за горло и целовать исступленно, но не кусать. Тоша не любит, когда кусают его, но у самого Ромы все губы искусаны. Он раздевает его медленно, хочет смотреть, хочет взглядом облизать все тело и делает это. И не только глазами. Он говорит, что восхищён, увлечённый своей новой игрушкой. Но Тоша не игрушка. Он живой, блять, он чувствовать тоже умеет. Иногда. Но когда Рома этим взглядом своим, Антон обо всём забывает. Верит. Губам верит, рукам верит, но обманывает. Зубы с выпирающими клыками скалит и взглядом кричит: «заставь меня». Рома его за запястья хватает и сверху всем весом наваливается. Тоша хохочет, вырывается, пятками по спине Рому колотит и кусается за всё, что попадётся: за щеку, за шею или за плечо. Рома рычит и вторую руку на горло: да, именно так Антону и нужно. Чтобы в глазах потемнело, чтобы запястья горели, пылали, болели. Он не то чтобы искренне стремится взять инициативу, но ебать какой кайф ловит от самого процесса подавления: и ебаный член стоит настолько железно, что хоть гвозди им заколачивай. Тоша не стонет, Тоша дышит так, как будто десять километров пробежал и Рома снова за шею хватает: нравится ему это блядское возбужденное дыхание. Он отпускает руку только тогда, когда у Тоши глаза закатываются и слюна по подбородку стекает. И его чертовски возбуждает это дерьмо. Он хочет Антона, хочет целиком и полностью, хочет чувствовать его кожу, хочет его сожрать, и господи боже, чертовски хочет его на своём члене. Неопытный, так мало в своём теле ещё смыслящий Тоша такой трогательный и милый. И даже когда по члену зубами проезжается — ну что с него взять? Глаза оленьи — большие, тёмные, красивые. И этим глазам Рома всё готов простить. И губу прокушенную и плечи искусанные — нравятся этому дурачку, видите ли, плечи. И спину, зацелованную до ломоты, простит, и засосы густые простит. Тоше нравится. И ему тоже. Он его за бёдра кусает, за соски до боли и шею до фиолетовых пятен. Шея у Тоши место опасное, чуть её коснешься — и всё, перезвоним. И бедра у него чувственные, узкие, костлявые, кожа нежная, гладкая, самое то для укусов. Он такой весь бледненький и ладный, такой, что Рома слюни почти на него пускать готов, от того, как сильно хочется в коленно-локтевую этого мальчишку и ебать, пока без чувств оба не упадут. Тоша опять мечется и сопротивляется, когда Рома с него бельё срывает. Говорит, что устал, да и вообще хуевая идея, но будто Рома хочет это слушать. Три минуты и мальчишка уже в своём собственном дыхании захлёбывается от одного лишь пальца. И в такие моменты он уже на всё согласен. Говорит что-то и дышит-дышит-дышит. Роме так похую, серьезно, он хочет трахнуть его настолько, блять, сильно, что ему реально абсолютно плевать, что ради этого придётся сделать: силой принудить, потому что Тоше нравится? Без проблем. Не слушать сомнений и просьб, потому что Тоша сам так просил? Хорошо. За горло держать? Да пожалуйста. Что ещё? Что? Рома в шутку просит список пожеланий ему накатать, потому что насрать. Он всё сделает ради этой тощей задницы, которую он и вылизать, и выебать, и хорошо так ладонью раз десять, чтобы кожа запылала, чтобы Тоша хныкать начал. Малиновые следы разбивали стальной самоконтроль, Рома хотел до белых пятен в глазах, Рома шептал ему на ухо, как хочет кончить в него и вдалбливался в чужое тело быстро, грубо, потому что Тоше так нравится. Потому что Тоша любит, когда глубоко, любит насаживаться до самого основания и быстрее. Совсем не хочет удовольствие растягивать. Но именно таким он Роме и нравится. Язвительный, болтает без умолку, но затыкается чуть испуганно, когда Рома шепчет, что его член во рту Антона будет выглядеть великолепно. Тоша буравит его взглядом недовольным и говорит, что это точно не в его смену, но Рома знает, что мальчишка согласится. Точнее, он ждёт, когда его заставят согласиться. Иллюзия выбора раздражает Антона. Ему всю жизни приходится что-то выбирать, принимать решения и не только за себя. Но это тонкий лёд, опасный. Может Тоша и хочет, чтобы его трахнул Рома практически насильно, но Рома понимает, что может причинить боль. А Антон так и напрашивается, изводит его часами, не даёт себя коснуться и кусается, не говорит ни «нет», ни «да». А вдруг его отказы не притворство? Потому что останавливать надо вначале, потом Рома может и не послушать. И предупреждает. А Тошу это только распаляет как будто. Как будто хочет он боли, как будто безумия ему хочется какого-то жуткого, после которого он нихуя себя отлично не почувствует. Рома бы и хотел сорваться, но как же Тоше-то боль причинить? Этому чуду болтливому, который на людях сгусток лжи и лицемерия, а при нем искренностью пылает и себя настоящего показывает. Как ему такому навредить? Он ведь запомнит, закроется и не подпустит больше. Роме и так с каждым разом все тяжелее чужие сомнения ломать. Он же заткнуться не может, он все «Света, Света твоя, а я? Ты меня используешь?». Рома на эти монологи молчит обычно, он хочет кончить на это взбешенное лицо, хочет кончить в самого Антона сотню и тысячу раз. Но мальчишка упирается, всё ему презервативы и вообще неэтично. «Да какая тут этика, когда ты такой блядский?», — думает Рома. И действительно не понимает, как себя в руки удаётся взять, когда это чудовище три часа его с ума сводит, а потом динамит. Или так уж и быть, даёт своё позволение, а Рома почти сразу, как дурак кончает и смотрит на недовольную мордочку Тоши, который как будто не понимает. Блядский Антон. Ебаный Рома. Рома для Антона был из разряда: «вы не понимаете, это другое». Хотя он и сам мало что понимал. Только кисло-сладкое черничное очарование растекалось по телу антрацитовой сеточкой вен и ничто от него не спасало: Тоша и алкоголем, и сигаретами, и косяками. Но все одно — влюбленное безумие. Рома красивый. У Ромы красивые глаза, красивые губы и волосы. Рома не совсем в его вкусе, но у Ромы такие потрясные широкие плечи, что Антон хочет кончить уже при одном взгляде на них. И как, блять? Ну как, блять, не хотеть его? Антона трясёт, он мечется из стороны в сторону и думает только о ебаном члене, на котором хочет скакать всю ночь напролёт и то ли хрипеть, то ли стонами голос срывать, когда чужая рука глотку сожмёт. Блять, Антон хочет, чтобы его трахнули. И он думает об этом часами, почти чувствует член Ромы в себе, и бежит дрочить, разумеется, потому что Рома уехал и ему надо побыть дома. Со Светой. И трахнуть Свету тоже. Блять. Антон хочет удавиться от осознания её существования. От понимания, что она была раньше, что она важнее, что она на первом месте, а его дело хорошо гнуться и ладно сосать. И по душам поболтать, конечно. Или вообще не говорить, Роме то настапиздить разговоры успевают еще на работе, а потом со Светой, которой вечно все не так и грызутся они снова и снова. Сестра Светкина и все её подруги развести их хотят. И Тоша хочет. И у него почти получилось. Но куда ему с прекрасной нимфой и на все готовой вагиной тягаться. Там-то в рот заглядывают, а тут Тоша, которому надо говорить, который строптивый и пугливый. И надоест, пожалуй, уже очень скоро. Он ведь не такой, как она, не так ли? Она вся с иголочки, красивая, стройная, ответственная, как будто сбежала из очередного второсортного романтического фильма — нежная простушка, в которую тотчас влюбится главный герой — податливая и приятная, женственная и аккуратная, та самая, где черти в тихом омуте, и она прогнется без боли и сомнений, потому что это, несомненно, любовь. Он не такой, как она. И обычно Рома таких избегает. У Тоши иногда грязные волосы и всегда грязная душа. А Света милая, искренняя и добрая, всех друзей Ромы и его родителей любимица, и они самая настоящая блядская женатая пара. И Антона от этого сраного лицедейства блевать тянуло. Тоша жёсткий, чёрствый — он не тот, кто испугается и захочет спрятаться под чужим крылом. Он не тот, кто будет прогибаться просто так, хотя ради Ромы прогнулся уже и не раз — выворачивая кости наизнанку. Она восхищена им, а Тоша Рому считал убеждённым абьюзером и идиотом. Он так много раз потакал Роме, что почти потерял себя и подумал, что стал жертвой. Но нет. Дело в другом. Они просто были так блядски похожи, что даже жутко. Рома — как будто отражение Антона, но в другой вселенной — параллельной. Тоша видел его насквозь. Он действительно понимал все сигналы и даже больше. Он мысленно осуждал, но в лицо улыбался. В какой-то момент Тоша так увлёкся, действительно поверил, что станет для Ромы чем-то особенным. Важнее Светы, для начала. Но все это просто гребаная залупа. Потому что они слишком похожи. Говорят, противоположности притягиваются — верно. А одинаковые полюса всегда отталкиваются друг от друга и это аксиома — так и они двое. Тянет, тянет и тянет, но в итоге, чем сильнее сближаются, тем дальше становятся, где-то на уровне подсознания. И Тоша хотел бы привязать его к себе. Хотел бы по рукам и ногам стяжками и никуда не отпускать. Ни на ебаную работу, ни к друзьями, ни к Свете, которую он, блять, ненавидел, но с которой общался, точно с подружкой. Ебаная лицемерная свинья. Антон бы душу свою никчёмную продал, чтобы это кипящее масло одержимости в чужое горло, чтобы чертов Рома понял какое дерьмо творится в голове человека, которого он вроде говорит, что любит, но при этом откровенно пользует. Тоша до потери сознания его хочет. Тоша о нём думает, Тоша каждый раз, когда его видит — хочет повеситься или раздеться. Отдаться или распрощаться. И на этом сраном контрасте он с ума сходит, в мыслях путается и лезвием к руке почти прикладывается. Но заканчивается все пустой пачкой сигарет и слезами. Он снова строчит ему сообщения, а Роме снова некогда. У него же… Света. И Тоша хотел бы знать, что это за чувство такое. Он хочет? Он любит? Он все это придумал или реально что-то чувствует? Тоша воет и бьётся затылком о стену до тех пор, пока в ушах не зазвенит и до головы не дотронуться будет. Тоша опрокидывает в себя остатки водки и теряет сознание прямо на полу. И Рома не приедет. Не приедет сегодня, чтобы его уложить, не приедет завтра, чтобы по голове погладить и стакан воды принести. А Антон так этого хочет. Он дьяволу отдаться готов, лишь бы Рома полностью ему принадлежал. И телом, и душой, только его. И, блять, Антон отсосет столько раз, сколько Рома захочет (хотя Тоше не нравится это), Антон сделает все, что угодно, Антон на себя ошейник надеть готов и чужие ботинки облизывать. И Рома это видит. И Рома берёт все, что Антон ему предлагает, а потом уезжает домой. К Свете. Ебаный пиздец. Тоша собственник. Тоша в глубине души жестокое чудовище, которое хочет, чтобы жертва думала, будто он приручен, пока он сам, в свою очередь, жертву ту, что себя охотником мнила, под себя переделает и поглотит. И Рома далеко не лучше. Они оба те ещё ублюдки — нашли друг друга, блять. А Света такая воздушная и милая, и Тоша искренне не злиться на неё, хоть от её характера у него и сводит зубы. Ведь он не такой. Он абсолютная противоположность. И он не знает, что делать с этим. В последнее время с Ромой происходит что-то странное. Они ругаются из-за какой-то ерунды, Рома ревнует, Рома бесится, из-за того, что Антон ходит на тусовки с друзьями и снова начал пить. Они видятся все реже, Тоша перестает что-то писать, Рома не пишет тоже. До этого закрепленный в телеграме диалог неожиданно оказывается в самом низу. В четыре утра Тоша думает о его плечах. Вспоминает как гладил Рому по спине и тот засыпал на его груди. И Антон в такие моменты почти плакал от ебучего очарования, которое ему ресницы и ногти выдирало, зубы ломало и веки резало. И слезы сраные щипали глаза, ведь Тоша понимал, что его используют. Он — охотник. Но наткнулся на того, кто в его ловушку не попался. И сам стал жертвой. Опустился на колени по своей собственной чертовой воле и делай со мной, что хочешь, Рома. Хочешь раком встану? Хочешь, лицом меня поверни, хочешь боком, хочешь сидя, стоя, на столе, на раковине, в душе или на подоконнике. Да хоть в общественном туалете. Хочешь бить? Бей. Хочешь медленно? Ладно. Хочешь ещё глубже? Конечно-конечно. Все, что захочешь, мой бедовый Рома. Я сделаю все. И если Антон себя от суицида вполне профессионально удерживал, то гордость его сама себя заживо закопала. Лишь бы этого позора не видеть. Антон бы сам себя отпиздил за всё это, но противиться блядскому желанию не было сил. Потому что он хотел Рому. Когда они просто забили на всех и на вся и позволили этому случиться — Тоша чувствовал, что жив. Антон все ещё думал, что это была ошибка, но он почти уверен: во всех параллельных вселенных, во всех мирах и версиях их жизни всё заканчивалось одинаково — они поддавались. Эта странная тяга, стоило лишь раз попробовать её на вкус, сделала Антона зависимым. И это, блять, худшая из его зависимостей. И Антон был в бешенстве. Уксусный гнев капал с глаз и каменели руки от желания взять нож, и чужое улыбчивое лицо изрезать. Больше всего на свете Антон хотел в так им любимые Ромины блядские плечи по ножу, хотел, чтобы вся квартира в крови, чтобы руки в крови, и Рома, конечно — уничтоженный и полностью его. И никакой больше Светы, никаких друзей и подруг, только они. Глаза в глаза, кожа к коже и губы Антона на чужих ранах. Он бы заставил Рому говорить. Развязал бы его сраный язык и выпытал все, что тот чувствует. Антон сломал бы его волю, присвоил его себе, заклеймил бы своей силой и гневом. И весь мир сошёлся бы на них двоих. Жаль, что это всего лишь мечты. Тоша никогда бы никого ломать не стал. Почему? Не потому, что сил не хватит. Не потому, что он не будет счастлив, чужие кости ломая. Не потому, что рука не поднимется ножом пырнуть. О нет, все не так. Если чужую волю сломать, то больше не будет страсти и напора, и Антону снова придётся принимать решения самому. Тоша слишком зол. Он от злости не спит, не может есть, только пьёт да курит. И с кровати не подняться. К черту и учебу, и работу, зависимость накрыла его настолько, что на ногах не устоять. Но нужно гнев победить. Нужно себя уговорить. Нужно руки от ножей — подальше. Иначе Тоша и себе горло вскроет, и Роме. Рома, Рома, Рома. Он бы так хотел к батарее его наручниками приковать и не отпускать никуда. Но Тоша душил все эти желания. Он хороший человек. Он нормальный человек. И если Рома наигрался, если Рома хочет уйти, то и скатертью ему, блять, дорожка.

Акт четвертый.

Я спрашивал себя много раз: есть ли в мире такое отчаяние, чтобы победило во мне эту исступленную и неприличную, может быть, жажду жизни, и решил, что, кажется, нет такого. Ф. М. Достоевский, «Братья Карамазовы».

Антон лежал в наполовину заполненной ужасно горячей водой чугунной ванне. Он почти не чувствовал жара, потому что его тело сотрясал озноб, однако, медленно, но верно, он ощущал, как расслабляются сведенные в спазмах мышцы ног и рук, как его тело будто бы тает, размягчается. Тоша откинул голову на холодный бортик ванны и сделал глубокую затяжку. Янтарные глаза закатились, а из груди вырвался хриплый сухой кашель. Большая жирная муха жужжала, словно гневаясь, и билась о застекленную раму. Будь он хоть немного адекватен, его непременно вывел из себя бы этот блядский звук, но Антон был далек от данного понятия настолько, насколько мог себе позволить и все происходящее вокруг ощущалось через призму алкогольного опьянения, а потому казалось мутным и не то чтобы важным. Вокруг клубилась завеса дыма и пара, поднимающегося от горячей воды, а лучик солнца робко выглядывал из-под не до конца опущенных жалюзи. Антон чувствовал себя трупом. Ожившим трупом. Но ему было хорошо. Все вокруг не имело четкости, не имело значимости, а чувства притупились настолько, что Тоша ощущал себя просто куском мяса не первой свежести, годным лишь на корм бродячими и голодным псам, не знавшим ничего лучше грязной и костлявой заблудшей кошки. На душе было муторно, глаза закрывались, а тело, ощущаемое теперь как разваренный овощ, отказывалось исполнять лениво и с трудом посылаемые мозгом команды. Тоша сильнее. Тоша все выдержит. Ещё хоть пара денечков и он снова себя через колено сломает, все голоса в голове заткнет и улыбку на лицо, даже несмотря на то, что ощущал он себя использованной мебелью, если не хуже. Неугодный, не такой, никакой. Просто Антоша, который, прямо скажем, не умеет сосать, боится ноги раздвигать и плачет по ночам от ненависти к себе. Он мудак. Сам изменщик, предатель, обманщик, лицемер и абьюзер. Но ему рот свой не заткнуть. Если он хотя бы словами своё бешенство не выплеснет, то он с Ромы кожу срежет. Сыпет обвинениями, говорит все, что на душе так долго копилось, а потом вдруг обнаруживает себя все еще даже рта не открывшим. Ну, конечно. Так он все и выскажет. Блеет что-то о том, что скучал, ногой бутылки пустые под кровать задвигает, трясущимися руками сметает окурки в мусорный пакет. Рома смотрит осуждающе. Рома говорит что-то расстроено и Тоша, изголодавшийся, не просит многого, лишь на секунду быть ближе, но Рома отворачивается, губы поджимает и говорит, что ему нужно на работу. Щелчок двери и Тоша волосы себе вырывает. Как же это все мерзко. Сосед вздыхает и говорит, что Антон опять ищет ответ на дне бутылки. Правда, сука? Правда, тварь? Ты давай мне, блять, расскажи ещё чего, ублюдок. И Тоша рыдает, как сумасшедший, потому что некуда этот гнев деть. Потому что он либо их всех, либо себя. Потому что больно-больно-больно-больно. Потому что он один. И он жалкий в их глазах. Сумасшедший и жалкий. И ведь не скажешь им правду. Ту самую, что он в глубине подсознания прячет, ту самую правду, которая гневом аквамариновым грудь проламывает, то самое бешенство, из-за которого кости трещат, связки рвутся и суставы вылетают. О, эта глубочайшая ненависть. Это блядское безумие, от которого спасает только самообман и алкоголь. Алкашка ебаный депрессант, но Тоше так дышится легко, когда он пьян. Будто эти все потаенные чувства его тоже пьянеют и не жалят изнутри, не дерут когтями длинными органы, не стучат по черепу разозлено, не шепчут страшное, от чего Антону повеситься хочется, лишь бы не слышать. Рома на сообщения отвечает сухо и Тоша распинается извинениями-просьбами, рассыпается обещаниями, что больше ни капли в рот, хочет все объяснить и поговорить. Но Рома глух к его мольбе. Роме алмазно похуй, рубиново насрать и изумрудно поебать. Неожиданно, без предупреждения, без неловких слов о том, что надо заканчивать. И ненависть радостно голову поднимает, получая свободу, потому что Тошу кинули повешенного на люстре, когда только одна нога до качающегося стула достаёт и этот сраный стул все никак не падает. Тоша как наркоман, он хочет эту руку на шее, он хочет эти грубые поцелуи, когда чужой язык до самой глотки, он хочет сжатые запястья и грязные разговоры. Он хочет, локти кусает, он точно ослеп, онемел и оглох, жизнь растеряла все свои краски, и он остался наедине с тремя зависимостями: Ромой, алкоголем и никотином. И это святая троица вполне могла по силе разрушения с самим Тошей потягаться. Он Рому заебал. Роме надоел этот неловкий секс, Роме надоели разговоры и сумасшедший Тоша. У него ведь есть та самая идеальная Света, не так ли? И кто угодно готов перед Ромой ноги раздвинуть. И, возможно, прямо сейчас это делает. И Тоша хочет убить себя за свою позорную жажду. Такова была тяжесть его не любви, но одержимости. Когда люди ему отдавались, Антон был доволен, а, наигравшись, человека бросал, потому что уже неинтересно. Но попадались в его жизни и такие как Рома. И желание к таким людям он через всю жизнь проносит, потому что проиграл, потому что получил, но не так, не в безвозмездное свое пользование, а лишь отчасти и недолго. Впервые возжелав и упустив в шестнадцать, он открыл этот сраный ящик Пандоры и все понял. Ему нельзя хотеть. Потому что он пойдёт на все, чтобы получить — прогнется, уподобится покорному дерьму, прикинется жертвой, чтобы потом чужое доверчивое горло перегрызть. Любовь ли это? Любил ли он когда-нибудь или это всегда была жажда, эгоизм и собственничество? Тоша срывается. Он хочет боли и крови, потому что Рома говорит, что все в порядке, но это не так. Его взгляд тусклый, он проходит мимо и даже не обнимает. Почему? Почему? Почему? Антон действительно не понимает. Он сделал все, чтобы Рома достался ему, он сделал все, чтобы быть для Ромы особенным, идеальным. Да, он был характерным и характер свой показывал, но он был лучше Светы во всем. Им нравилось одно и то же, они даже не ругались поначалу, Тоша подстраивался, Тоша был удобным, нужным и видел, что Рома его хочет, что все чаще к нему сбегает. А потом что-то пошло не так и Антон снова оказался на обочине. Снова выбрали не его. И у Антона кровь вскипала от бешенства, он ногтями себе глаза выцарапать хотел, пальцы себе сломать все до единого хотел и голову о стену разбить, лишь бы хоть как-то от этого гнева избавиться, лишь бы перестать хотеть, лишь бы уязвленное эго перестало ныть и выть. Поговорить со Светой было крайне импульсивным и глупым решением, но в этом был весь Антон. Он сам не понимал до конца, чего хотел этим добиться. Надеялся, что Света Рому прогонит, а тот к нему приползет? «Так я же все знала, Антош. Только мне все равно, он всегда ко мне возвращается». «Ну конечно», — думает Антон и убирается подальше и от этого дома, и от этих двух созависимых ублюдков, которые просто не понимают, что им вместе быть нельзя. Тоша пишет Роме последнее сообщение, и в черный список кидает. Он пишет, чтобы Рома не приходил, но Рома приходит, прилетает тут же, бросая все, прижимает его к стене, и Антон покорно запрокидывает голову, поддается чужим рукам — не хватает сил остановить, когда ладони сжимаются на его шее. Или же желания? Или чего вообще, блять, должно ему хватать, чтобы прекратить все это? Больно. Антону больно, но он хочет этой боли. Хочет, чтобы ее было больше. А может он сам себя в этом убедил и его желания совсем другие? Может это все ложь? Антон не любит. Не умеет любить. Все живое он ненавидит и ничего не хочет. Но почему снова сдается, опускается на колени, ластиться так позорно, как преданная псина, чужие руки униженно целует? И будто бы все хорошо, все как раньше, но нет же, нет же. И Рома нихуя его не любит, но почему-то снова здесь, почему-то снова все повторяется. Сбивчиво просит прощения, лицо его расцеловывает. Ну зачем? Зачем? Зачем? Почему, пока Антон с ума сходил ему абсолютно похую было, а когда Тоша наконец-то решил со всем покончить, он вернулся? Почему снова эти поцелуи, почему снова слова о любви, которой между ними нет? Это же просто зависимость. Они оба просто конченые собственники, которые принципиально не хотят отпускать, то, что им принадлежит. Боже. Какой же ебаный пиздец. Тоша падает спиной на кровать и откидывает голову, подставляясь под поцелуи, стонет протяжно и ноги разводит. Зачем? Как же мерзко. Как же отвратительно. Хватит, умоляю.