Опасное искусство

      Кровь на руках засыхает, застывая ржавчиной на разодранной коже, и её не могут смыть ни дожди, ни морские волны. Кровь засыхает, а вместе с ней — и алая анемона в груди. По лепестку, по капле чужой крови. С того самого момента, как сжимаемый в руке клинок впервые вонзается в чьё-то сердце. И отныне он не может остановиться, ведь вибрация рукояти в ладони уже заменяет сердцебиение. Ведь кроме багрового вокруг нет ничего другого. Габриэль смотрит вверх, а перед глазами — багровые воды и лунный багровый свет.       А через мгновение — насыщенно-багровое ничего.       Он ведь знал. Он должен был помнить, что, убив однажды, уже не сможет остановиться. Что захочет снова и снова видеть, как кровь хлещет из упавшего к ногам тела, захочет слышать предсмертные хриплые стоны, захочет смотреть в неживые глаза и ощущать бесконечную силу в своих руках. Он и не заметил, как превратился в чудовище. Не заметил, в какой момент анемона в его груди полностью высохла.       Сначала он считал. Первый — разбойник у Брумы. Второй — в ярости зашибленный насмерть парень в придорожном трактире, сумевший задеть за живое. Ещё трое — те, кто пришли за него мстить. Шестая — шлюха, пытающаяся прирезать его ночью и ограбить. После неё — забыл считать и сбился.       Этот багровый круговорот затянул его ещё в детстве, когда вместо игрушечного оружия отец вложил в его маленькую ладонь настоящий меч. Пальцы сомкнулись на рукояти, и Габриэль понял: это отныне и навсегда. Жизнь будет швырять его по углам и событиям, но он ни разу не выронит клинка. Оттого-то кровь с рук не смывается, лишь снова и снова омывается более свежей.       Габриэль смотрит стеклянным взглядом вверх, а в бушующих волнах моря расползается густое пятно, и он уже не понимает: чужая это кровь или его собственная? Да и какое это имеет значение, если в груди давно прогнила чёрная дыра, а трепещущая нежная анемона потемнела и высохла?       А отец, когда умирал, тоже думал об этом? Габриэль помнил, что он часто возвращался домой в окровавленной одежде, а потом чистил меч и долго-долго мыл руки — тщетно пытался смыть с них чужую кровь.       А она ведь не смывается, отец. Я пробовал. Тоже, как ты, минуты тратил на это, но в итоге она лишь крепче застывала на коже и ещё — где-то там, внутри, то ли меж рёбер, то ли в сознании — я не понял. Раньше я не видел, а сейчас понимаю, что с каждым разом твои руки всё больше и больше становились багровыми, а в груди — всё сильнее и сильнее сжималась засыхающая жизнь. Со мной стало так же. По началу это казалось несущественным, а когда понял — менять что-либо было уже слишком поздно. Мы растратили жизнь по капле не своей крови, и всё ради чего? Ответь мне, отец, ради чего — эта дыра в груди, ради чего — бесконечный холод по позвоночнику, ради чего — несмывающийся багровый, заволакивающий глаза?       Наверное, это участь тех, кто с клинком, как мы — отныне и навсегда, кому иные пути заказаны, кроме этого опасного искусства. Да какое оно искусство, так — умение не тонуть среди крови и жить с пустотой внутри. Ты, наверное, ждал, что я стану кем-то другим, кем-то лучше тебя. Не стал. Прости.       Но это всё вовсе не самое страшное. Самое страшное — понимать, что нужно спасаться от этого бегством, и не знать, куда бежать. Вокруг только тьма и кровь, и даже если где-то мелькает свет, то дотянуться до него невозможно. Да и нельзя — ведь если коснёшься, то обязательно очернишь, окровавишь. Такие, как мы, на большее не способны.       И то, что сейчас над его головой смыкаются морские воды и тёмной бездной расползается кровь, в самом деле правильно. У него и не могло быть иного конца.       Если море однажды выплюнет его и у него будет могила, то Леонсия принесёт на неё сухой букет из мёртвых анемон.       Таких же, как он.