звёзды.

А звёзды были такими яркими. И они так безбожно плыли перед глазами, превращаясь в невнятную белую рябь на фоне тёмного-тёмного неба. И так приятно веяло морским бризом: он осторожно касался кожи и заботливо брал в свои объятия. И было так тепло-тепло, и так спокойно. — Звёзды на экваторе всегда кажутся ярче, — негромко говорит Миша, опускаясь на ступеньку рядом с Сашей. Сделай шаг — лазурная гладь. Саша знает. Он даже знает, почему они кажутся и больше, и ярче. Но Саша вопросительно вскидывает брови и смотрит на Мишу. Потому что, когда говорит Миша — это приятно хотя бы просто слышать. Миша приобнимает Сашу, притягивает к себе, — голова Питера устало падает на плечо, — и съезжает рукой ниже, пока не касается своей ладонью ладони Саши. — Отсюда можно увидеть созвездие Скорпиона, — переплетает свои пальцы с пальцами Саши; другой рукой указывает куда-то вперед: то ли отсылая взор к далёкому горизонту, то ли к бескрайнему куполу неба. — И… Омега Центавра тоже. От усталости перед глазами мир размывался, и было абсолютно всё равно, какие звёзды можно разглядеть: хоть Альтаир, хоть Бетельгейзе, хоть Фредди Меркьюри — совсем-совсем не важно. Мише, может быть, тоже не важно, и он лишь убаюкивает Сашу после долгого перелёта. А может, вспоминает бурную молодость и снова влюбляется в звёзды. В конце концов, в один момент Миша замолчал, и теперь они могли слышать только тихий шёпот моря. Он — океан, даже не море, — говорил о чем-то своём. О своих рыбках, кораблях, утонувших браслетах и вообще обо всём. Ему не до Мишиных звёзд, ему есть дело только до своих страшных тайн, скрытых на глубине. И вот, кажется, стоит жить эту жизнь, чтобы хотя бы раз в году оказаться где-то на отшибе, вдали от всех проблем в буквальном смысле. Чтобы на пару недель все условности были стёрты, закрыты в ящиках рабочего стола. Чтобы Саша из последних сил балансировал между сном и бодростью, устроившись на плече Миши, пока тот бережно гладил его волосы, чуть распушившиеся от соленого влажного воздуха. — Саш, — шепотом подзывает Миша. Реагировать Саше было необязательно, ведь оба понимают: он впитывает в себя всё, что произносит Миша. — Я очень рад, что мы с тобой наконец-то отдохнём вместе. Саша поднимает голову и, не заглядывая Мише в глаза, невесомо касается его губ своими. На короткое мгновение, но такое красноречивое и понятное. Перелёт занял едва ли больше восьми часов, но, по ощущениям, летели они все восемь дней. Зато теперь хотя бы выспятся.

***

Однако спать в жару невозможно — на четвёртый день это могло бы стать самой масштабной проблемой в жизни Саши, но, благо, обошлось. На ночь он включал кондиционер, потом Миша просыпался, выключал его, и Сашины страдания возобновлялись. Кто знает, до чего бы он мог дойти, если бы идея поменяться местами на кровати, чтобы на Сашу дуло, а на Мишу — нет, — не оказалась бы рабочей. А в разгар дня, когда солнце палило невыносимо, Саша даже не рисковал выходить на улицу. И пусть их арендованная вилла выходит прямо к морю; и пусть можно полежать под зонтиком. Саша на это только после шести согласен, а в остальное время… Не хотел словить тепловой удар, что уж. Миша никогда не задавал вопрос: «Зачем мы тогда поехали на юг?». Саше ведь нравилось всё, кроме жары в дневное время. Стоило солнцу подобраться к горизонту, и вот тогда жизнь начиналась. А Мишу температура не напрягала: его жизнь заставила полюбить и огонь, и лёд. Буквально. Миша передаёт один стакан в руки Саши и садится рядом на диван. Из-за джетлага режим сильно сбился, и восстанавливать его никто не планировал: всё им было на руку. Просыпаться ближе к двум, чтобы меньше мучиться в ожидании вечера — замечательно же. Саша придвигается к Мише ближе, чтобы касаться его плеча своим; перемешивает холодный коктейль в стакане тонкой трубочкой и из неё же делает глоток. — М, — почти возмущенно отзывается Саша, отвлекаясь от телевизора. Телевизор здесь включался гораздо реже, чем дома, и был лишь одним из способов убить время. Хотя от Миши никогда не удавалось скрыть, что какие-то передачи Сашу действительно интересовали: он тогда хмурил брови и очень внимательно вглядывался в экран. Наверняка проверял свои знания иностранных языков, поэтому настолько погружался в происходящее на экране. — Я же «Секс на пляже» просил. — Там слишком много людей, подождём до вечера. Саша беззвучно прыскает. Миша шутил одну и ту же шутку каждый день, а Саше было настолько всё равно: банальная ли эта шутка, не устарела ли, имеет ли вообще смысл — он просто подыгрывал и каждый раз, когда Миша уходил в бар, просил один и тот же «Секс на пляже». А Миша-то знал, что Саше этот коктейль на самом деле не особо нравится, поэтому всегда брал что-то другое. И эта идиллия была нерушима.

***

Пляж был огромным, а людей — настолько мало, что невольно зарождалось такое глупое чувство абсолютного одиночества. Будто вся вселенная — нечто пустое, и есть лишь одна единственная заблудшая душа напротив бесконечного океана. За кулисами сознания происходило что-то важное и тяжёлое, но на поверхности, в мыслях, так опустошённо. Может, это побочка от отпуска: хотя бы на короткое время больше ничего не волнует. Потом Саша осторожно касается руками плеч Миши, и наваждение испаряется, оставляя после себя лишь ленное послевкусие. Миша, кажется, мог вечность так стоять, пялясь куда-то вдаль, если бы рядом не было Саши. Саша пальцами цепляется за лёгкую ткань Мишиной рубашки и осторожно пытается её стянуть. — Оставь, — Миша ведёт плечом, перехватывает Сашины руки. — Здесь никто не увидит, — обещает он и ласково целует Мишу в висок. У съехавшего режима оказалось ещё больше преимуществ: спасает и от солнца, и от лишнего внимания. Но Миша всё равно тушуется. Он может быть хоть сто раз прогрессивным и открытым к миру, но некоторые старые привычки будут превыше и азарта, и здравого смысла. Однако вокруг ни души. Саша прав: никто не увидит. Ну, ладно, возможно, рыбки смогут что-нибудь разглядеть, но вряд ли им есть какое-то дело до Миши. Миша расслабляется. Он позволяет Саше снять с себя рубашку, и она скоро оказывается откинутой на шезлонг. Ветер смело коснулся обнажённой кожи; Миша с непривычки едва вздрогнул. А у Саши памятный день: за неделю он наконец-то смог нормально раздеть Мишу. Саша осторожно дотронулся подушечками пальцев до спины Миши, очерчивая бесформенные рельефы шрамов. Понятное дело, что Миша на пляже не особо горел желанием снимать рубашку: такое показывать не хотелось. Даже у Саши, повидавшего достаточно, сердце сжимается каждый раз, когда он ненароком трогает эти рубцы или цепляется за них взглядом. И, безусловно, «пофиг на то, что подумают другие», но всё было гораздо сложнее, когда речь шла о ранах Миши. И всё-таки они не стоили того, чтобы Миша лез в воду в одежде, когда вполне можно и без. — Ну, пошли, — негромко зовёт Миша и тянет Сашу к океану. Если уж раздел, то пусть теперь не зависает с загадочным выражением лица, томно водя ладонью по спине Миши. Вода такая тёплая, приятная; под солнцем она лазурная и чистая, а в сумерках была синей-синей, подобно небу над ней же. Миша плавать любил: в нём это вызывало особый восторг, почти детский. Он погружался в воду моментально, а вот Саша был нетороплив. Он делал несколько шагов и ненадолго останавливался там, где воды было едва по пояс. Миша мелькал вдали, и было приятно видеть его таким беззаботным. Да и океан будто разделял это: становился спокойнее, осторожно укачивая Мишу на волнах. Ну и зачем Саше самому куда-то плыть, когда тут такой вид открывается? Стой и любуйся. — Миш! — больше от удивления восклицает Саша, когда откуда-то сбоку на него летят брызги воды. Миша только тихо смеётся и глазками сверкает так, что и без слов всё понятно: «Достал тут стоять, ныряй уже». Саша показательно делает ещё один небольшой шаг вперед, погружаясь глубже, но Мишу это опять не устраивает — снова брызгается водой. Саша машинально зажмурился, чтобы летящие в лицо капли не попали в глаза — влага осталась на ресницах и щеках. И он щурится, чтобы разглядеть довольного Мишу, всё ещё зависшего по плечи в воде. — С тобой неинтересно плавать, — прыскает Миша, поднимаясь на ноги. Ища опору, мокрыми ладонями он касается доселе сухих рук Саши. И тот чуть дёрнулся от контраста, но на Мишу смотрел без малейшего негатива — с невнятным выжиданием. Миша, всё ещё придерживая Сашу, льнёт к нему поближе и заглядывает в глаза. А у Миши из-за солнца, кажется, только больше ярких веснушек появилось на щеках. Несколько, — Саша их мог все пересчитать, — но как же они очаровательно ему шли. Саша чувствует дыхание Миши на своих губах; они прижимаются друг к другу всем телом, и, конечно, Саша намок, но от этого едва ли холодно. Контрастно, приятно и близко. Миша лишь на мгновение тормозит. Не может сдержать улыбки перед тем, как коснуться губ Саши, и. И Саша толкает его в воду. Миша не успевает вслух возмутиться. Он, наверное, окончательно понимает, что произошло, когда уже выныривает из воды и слышит тихий сдержанный смех рядом. — Теперь интересно плавать? — с беззлобной насмешкой спрашивает Саша, опускаясь в воду. Миша считает этот вопрос риторическим, поэтому вместо ответа только усмехается и запрокидывает голову вверх, чтобы открыть глаза и не залить их водой. Уже зажигались звёзды. Они каждую ночь одинаково яркие; они не менялись, да им и не надо: не обязаны никого развлекать чем-то новеньким. Ценители всегда найдут для себя что-нибудь особенное и не посмеют отвести взгляд от обожаемого ночного неба. Миша смеет. Он смотрит на Сашу своими бесконечно влюблёнными глазами, пока океан вокруг них старается даже не шуметь. Саша подплывает к Мише и, положив руку на его щёку, наконец-то целует. Нежно и неторопливо; прикусывает, отдавая дань уважения игривости; ладонью скользит к спине, ласково дотрагиваясь до обнажённых шрамов. Отстраняется на мгновение, чтобы оповестить Мишу: — Ты солёный. Миша под водой смыкает руки на Сашиной талии и снова вникает в глаза, — не серые — серебряные, отражающие мириады звёзд и весь мир. — А ты красивый, — говорит ему Миша и тянется за ещё одним поцелуем. Океан плесканьем волн подтверждает, мол, да, продолжайте в том же духе. И потому Саша не мог не добавить: — Я _так_ люблю тебя. И у них оставалась ещё целая неделя впереди.