Никто не вспомнит

      Мягкий солнечный свет оседает на двух одиноко сидящих на деревянной лавочке фигурах, прижавшихся друг к другу в утешении. Вокруг вроде и шумно: голоса множества людей — в конце концов, они в самом центре города — смешиваются со стуком копыт лошадей, вдымающих пыль к небу, не достигая его, что везли за собой повозки со скрипучими колёсами, пение птиц и приятный мотив, играемый уличными музыкантами, — но ничто будто не может коснуться их.       Вокруг двух маленьких людей всегда тихо и спокойно, почти мертвенно, неправильно. — Они не знают, кто мы, — произносит один из них — молодой юноша с ярко-красными, словно кровь, волосами, давно застывший в своем молодом возрасте, — совсем лениво и в полголоса, с лёгким хрипом и неколебимым спокойствием.       Другой парень, чуть младше на вид, с угольно-чёрными, короткими волосами, поворачивается на голос и смотрит внимательно, приобнимая крепче, на самого близкого ему человека, ставшего ему единственной поддержкой в новом мире. — Они не знают, что мы есть, — говорит красноволосый юноша и издаёт короткий и тихий, едва заметный смешок, повисший в воздухе.       Мимо неспешно проходит полная женщина, пытаясь успокоить капризного ребёнка лет пяти, и тот резко замолкает, замирая взглядом на парочке, но, услышав зов матери, вздрагивает и быстро её догоняет, разглядев юношей лишь на короткое мгновение, забыв как о мимолетном летнем мираже или призрачном видении. — Неправда, Кейл-ним! — восклицает черноволосый, разворачивая названного к себе корпусом, крепко схватившись за плечи. — А что ж не правда-то? — усмехается Кейл и, вырвавшись из послушно ослабевшей хватки, встаёт с насиженной лавочки, разминая кости. — Они знают о нас… — неуверенно, затихая в обревшем вновь звуки и краски с лёгкого движения пары мире, начинает парень, с расстеренностью смотря, как Кейл, присев на корточки, гладит ластившегося к его холодной руке котенка, белого и грязного, отчего было нельзя различить, были то пятна окраса или пыли, но все же довольно пушистого и милого. — Не будь глупцом, Чхве Хан, — вздыхает Кейл слегка разочарованно, словно что-то неприятное вспоминая, отогнав это с ухмылкой горькой, не сохранившей прежней хитрости, азарта и желания, не сохранившей жизни. — Они знают и верят в героев, которых сами себе выдумали. Никто уж не помнит и не хочет помнить настоящих нас. — Я всегда буду помнить, — обещает Чхве Хан, садясь рядом на землю, не боясь испачкаться. Кейл лишь усмехается и качает головой. — Конечно, — наконец, говорит юноша, глядя в золотые глаза кота, но сам не верит в сказанное.       Помнить вечно может далеко не каждый, но это скорее проклятие, чем благословение, он знает по себе. — Что у нас дальше? — Кейл встаёт и, отряхнувшись, достает карту на старом пергаменте из пространственной сумки на боку. Она потертая и старая, со множеством исправлений, пометок и крестиков, местами зашитая и давно приевшаяся глазу.       Чхве Хан знает, что его сюзерену вовсе не нужно было доставать карту, чтобы вспомнить что-то, но пропускает жалкую попытку перевести тему — он до сих пор не научился врать о своих чувствах — и смиренно встаёт следом, подходя вплотную, чтобы разглядеть, куда указывает Кейл пальцем. — Заглянем на виллу? — спрашивает Чхве Хан, смотря на слишком уж далеко от них находившуюся метку, но все, что были ближе, уже были перечеркнуты. — Обязательно, — Кейл кивает в подтверждение своих слов и поднимает взгляд от карты, тут же встречаясь с глазами его верного охранника, заботившегося о нем все те десятки лет вместе.       Они стали близки, не имея больше никого, кто мог бы быть рядом. Их никто не желал увидеть за пеленой грез, и это стало общим несчастьем, сплотившим две несчастные души, занесенные ветром из другого мира.