За гранью рассудка.

Удар. Все смешалось, как краски на палитре безумного художника. Яркий, желтоватый свет фар встречной машины блеснул в глазах, как капля росы на налитых солнцем травинках, Болдер Вайсс вылетел через лобовое окно своего недавно купленного автомобиля. Летел, казалось, вечно. Жизнь проносилась бледной кинопленкой перед опухшими от слез глазами, пока тело парня не соприкоснулось с сырой, омытой дождем землей. Знает только Бог, сколько он лежал за пределами трассы рядом с перевернутым, грубо предавшим, железным конем. Потерял сознание Болдер не сразу. Он лежал на земле, истекая буро-красной густой кровью. Холодные капли падали на изувеченное царапинами и ссадинами лицо, не давая разуму покинуть тело. Юноша ничего не чувствовал. Его одолевал лишь страх. Сознание вернулось через месяц. Все это время он лежал в глубокой в коме. Грудную клетку ломило, а голова была тяжелее чугунного казана. Попытка встать не увенчалась успехом: Болдера сковала дикая боль, пронизывая и возбуждая каждый нейрон и без того слабого тела. Стон разнесся по палате. Миловидная медсестра, распахнув шторы, вскрикнула, не ожидав столь скорого пробуждения человека, который перенес несколько тяжелых операций и крепко спал уже 36 дней. Узнав в ней хорошую знакомую матери, глаза сами стали бегать по комнате, нервно разглядывая белые стены и потолок, шторы, в которые вцепилась напуганная девушка, яркие лампочки, капельницу и небольшой аппарат, считывающий удары сердца. Удивлению не было придела. Болдер очнулся в городской больнице. - Мистер Вайсс, вы напугали меня- с явным раздражением в голосе протараторила шумная девушка. - Как вы себя чувствуете? Глаза не переставали бегать по палате. Особенно интересна была картина, весящая на щуплом гвоздике перед койкой. На ней были изображены две девушки, обмотанные в не аккуратные, рваные тряпки. Цвета, которые использовал художник при написании картины, были яркие, солнечные. Работа чем-то напоминала слияние стилей Ван Гога и Гогена. Болдер с детства не любил цветастые картины. В галереях, в которые мать водила его очень часто, любованию малыша Болдера придавались хмурые, пасмурные картины малоизвестных художников. Эмилия Вайсс, мама, восхищалась любыми картинами и тратила на их покупку огромные деньги, не обращая внимание на то, был ли это оригинал или копия, а после с безумным удовольствием развешивала их по всей квартире, ненароком всовывая пару картин сыну. Болдер еще долго смотрел на них. Разум был затуманен, и он не слышал ни слова медсестры, которая усердно, что-то говорила. Вернуться в реальность ему помог резкий толчок. Будто-то что-то невидимое, но через-чур сильное схватило его за левую руку. -Что же это со мной? – шепотом спросил Болдер сам себя. Девушка, прищурив глаз, смущенно пробормотала- Я схожу за вашим врачом. Она быстрым шагом направилась в сторону двери, цокая небольшим каблучком белой туфельки, раскачивая бедрами, изображая знаменитую походку Мэрлин Монро, которой так восхищалась. Вытащив из вены катетер капельницы, пересилив себя, Болдер встал с теплой кровати. Кафельный пол был холодный, но, засмотревшись на вид из окна, которое выходило на парк при клинике, он позабыл о всяких ощущениях. Яркое осеннее солнце падало на лицо, заставляя жмуриться еще сильнее. Веснушки, как солнечные зайчики, запрыгали по бледной коже. Темный завиток волос упал на лоб, прикрыв густые угольного цвета брови. Болдер с неповторимым наслаждением втягивал свежий воздух из открытого окна. Ноздри его островатого носа с горбинкой всегда смешно раздувались, когда парень пытался унюхать какой-то знакомый запах. «Я как «не живой»: ничего не помню. Повезло, что не потерял память окончательно.»- думал он, нервно прикусывая ноготь большого пальца правой руки. Простояв так секунд тридцать, как почувствовав, Болдер обернулся и посмотрел на дверь: в нее с радостным криком вбежали мать и старшая сестра с белыми халатами на хрупких плечах, а за ними гордой, медленной походкой, как у кота, вошел отец. Болдер сел на край кровати, опустив глаза. Он чувствовал себя не таким. Нет, не особенным, а скорее гадким. А люди, зашедшие в комнату, всего лишь зрители цирка уродов, который был очень популярен в 18 веке. Все замолчали. Мать, хлюпая носом, подсела к сыну, положила холодную и тонкую руку на плече Болдера и провела ей вниз. Она уже никогда не проведет по ней до конца и не сожмет его ладонь в своей. Ведь что трогать только призрачное очертание? «Видно, мисс, что была здесь с минуту назад, успела оповестить не только врача»-подумал парень, не поднимая глаз, рассматривая дорожку стыков кафельных плит пола комнаты. Доктор, лечивший парня, зашел сразу после родителей. Он с сожалением окинул всех строгим взглядом и заговорил: - Извините, Мистер Вайсс, врачам не удалось спасти вашу руку. Ее, в прямом смысле, размазало отвалившимся капотом автомобиля. Нам очень жаль. Но я рад видеть вас снова в здравии. Дога было невозможно слушать. Он хоть и был гением своего дела, но монотонность его речи вводила в транс даже самого бодрого человека. Семья Вайсс знала его очень давно. Бен Смит- хороший, серьезный человек и близкий друг отца мальчика. Болдер играл с ним, когда был совсем маленьким в возрасте от 3 лет. У Бена была красавица- жена, милая женщина с чудесным характером, большими карими глазами, как у новорожденного олененка, и привлекательной родинкой под носом, но им пришлось расстаться. После смерти матери Мисс Смит, которая была к ней привязана нитями огромной нездоровой любви, сошла сума и оказалась в местной психиатрической больнице имени Люцифера Бильмана, после чего, не выдержав боли, покончила с собой в душевой. Мистер Смит тосковал тяжело, но не долго. Его сердце заняла Лилия Львова, девушка из России, та самая миловидная мед-сестричка, которая застала пробуждение Болдера. Они вместе были не так давно и тщательно скрывали страстный роман, но о нем было догадаться не трудно. Стоило лишь посмотреть на их лица, на то, с какой любовью они глядели друг на друга- пазл складывался. - Хорошо, что не правая - хотел отшутиться мальчишка, но осознав, что сейчас не лучшее время, замолк. Неловкое молчание прервал звонок на телефон отца. Он, Руфус Вайсс, грозно буркнул в рубку и, не став дожидаться ответа собеседника, засунул руку в карман. Руфус был директором огромной компании, товар которой охотно скупался во всех успевающих странах. «Сколько себя помню – думал парень, наблюдая за действиями отца – папа очень часто держал руки в карманах. Иной раз в детстве достанет руку и протянет мне ириску тайком от мамы. Она не разрешала мне их есть, потому что все мои зубы били запломбированы, а каждый поход к стоматологу заканчивался моей истерикой и маминым нервным срывом. Миссис Вайсс долго трепала сына за щеки, гладила по голове, ворошила волосы. А сестра выделилась особой заботой и не упустила момента отчитать и дать подзатыльник младшему брату, от чего в его голове зазвенело, будто огромный колокол слетел на каменную землю и раскололся, оповещая всех о трагичном падении. Время шло незаметно. Ночь приближалась размашистыми шагами. Свет алого заката проходил через стекло и падал красивой мазайкой на стену, сползая по ней к полу и разгораясь, как костер, в который все больше и больше подкидывали сучья. Вдоволь намучив сына, Эмилия и Руфус отошли переговорить с врачом. Отец тяжело вздохнул. Мистер Смит пожал ему руку и собирался уходить, как мама остановила его: - Мистер Смит… -начала женщина- будьте так любезны, сделайте фотографию нашей семьи. -она протянула свой телефон доктору. - О, миссис Вайсс, не торопитесь так! - с волнением протараторил доктор Смит, размахивая руками- Ваш сын очень слаб! Ему нужен покой, а не фотосессия. «Возбудимая психопатия? - этот термин Болдер услышал от врача во время разговора с родителями – что за бред? Я прекрасно чувствую себя…». Голоса слышались отдаленно. Напоминали эхо. Юноша не различал слов, но был уверен, что мама опять спорит с врачом. «Бедный мистер Смит». После этой мысли по лицу Болдер поползла ухмылка. -Улыбочку! - проговорил Смит, которого мама так и заставила сделать фотографию, направив на нас камеру. Все кучно встали, приобняли друг друга. Даже отец мелькнул сзади, желая остаться на фотоснимке. Они уже были готовы и улыбались во все тридцать два зуба, как вспышка телефона ослепила юношу пронзающим светом, перед глазами встала картина той ночи. Волнение усилилось, кровь забурлила в венах, и он упал без сознания. «В памяти ярко всплывали черно-белые картинки, вновь и вновь заставляющие мое сердце с болью трепетать. Они кружились вокруг меня яростным хороводом, не желая складываться в одно целое. Привыкнув к адской воронке событий, мне удалось разглядеть образ, который покрывала черная пелена. Фигура была не ясная, темная, пронизанная болью и отчаянием, она будто смотрела мне в душу. Как заколдованный, я без устали вглядывался в нутро существа, как оно кинулось на меня, забрав с собой.» - вспоминал Болдер после резкого пробуждения. Глаза его широко раскрылись, в темноте казалось, будто еще чуть-чуть и они выпадут; по щекам текли слезы, оставляя за собой прозрачный след, который наливался красками, стоило ему только попасть под свет луны; сердцебиение превышало норму. Об этом с громким писком предупреждал аппарат ЭГК. В палате пусто. Ее переполняла густая духота. Часы показывали полночь, а мысли занимал уже четкий силуэт. «Я все вспомнил.»