«Ты такой блестящий...»

Антон испытывал к украшениям безудержную, почти животную любовь. Это был не просто интерес, свойственный любопытным детям. Не просто мимолётная вспышка, не просто попытка найти самого себя в чём-то маленьком, но важном. Это была самая настоящая любовь — высокое, благородное чувство, теплившееся у него в груди крепким, пышущим соцветием. Украшения были неотъемлемой частью многих людей, поэтому всякие колечки и цепочки едва ли могли вызвать у кого-то повышенный интерес. В современном мире украшения дополняли как женский, так и мужской образ. Поэтому влечение вешать на себя красивые штучки, что порой перерастало в безумную зависимость, в каком-то роде даже одобрялось. Однако их количество на теле Шастуна пугало не на шутку. Казалось, он был готов нести на своих запястьях несколько килограммов металла, как каторжник, а иногда его шея с трудом выдерживала натиск массивных цепей. Кольца опутывали его пальцы подобно змейкам, что душили своих жертв. Подобная любовь была необъяснима и даже нерациональна. Пожалуй, Антон и сам не смог бы отыскать причину, ведь сказать, что «это просто красиво» — значит солгать, утаить что-то безмерно важное. Он нуждался в кольцах так, как нехитрый организм полевого цветка не может функционировать без живительной влаги; браслеты были необходимы ему, как актёру — грим, за которым можно спрятать недостатки; цепочки он считал частью своего тела, как пёс, который настолько отвык от вкуса свободы, что уже не мог жить без груза на шее. Поначалу ребята из команды относились к этому с подозрительностью неопытных детективов, у которых в наличии была только бесполезная лупа и старомодная трубка. Какое-то время среди них бытовало мнение, что за многочисленными побрякушками Антон прячет порезы, ведь он был самым молодым из всех и всё ещё мог испытывать стыд за свою юность. Но его руки были чистыми и нежными, как мрамор после заботливых манипуляций скульптора. Можно было подумать, что все эти украшения — что-то памятное для него. Но их было слишком много. Предположение, что у Антона была болезненная склонность скупать все красивые побрякушки, не имело логических оснований. В конце концов всем пришлось смириться с тем, что это — всего лишь часть таинственного образа Шастуна, некое проявление его богатого внутреннего мира. Сегодня был знаменательный день, ведь Антон решил потешить любопытство своих друзей и принёс на съёмки все свои украшения (впрочем, ребята были уверены в том, что Шастун принёс лишь ничтожную часть). Он достаточно аккуратно высыпал их на столик и быстро рассортировал по кучкам. Кожаные браслеты, цепи, перстни — всё это выглядело как наследие какого-то рокера, ведь даже стиль украшений соответствовал чему-то такому готическому, мрачному. Одиноко выглядели очки Арсения на краю стола. — Кажется, неплохо ты так вывернул свою шкатулку? — усмехнулся Матвиенко, заняв место на диване рядом с Поповым. — Ага, — хмыкнул Шаст и плюхнулся на другой, но такой же кислотно-оранжевый диван, где сидел Поз. — Смотри, пока я не начал собирать деньги за осмотр сокровищ. Ребята действительно смотрели на представленные украшения как на что-то драгоценное. Создавалось ощущение, что Антон вывернул собственные внутренности, вытащив их наружу, ведь видеть эти цепи и браслеты не на своём хозяине — совсем другое дело. Всем было известно, что Шастун относился к своим побрякушкам довольно ревностно, так что даже кинуть на концерте одно из своих колец стоило ему больших усилий. Он брезговал носить украшения из общего гардероба, поэтому каждый аксессуар на нём, к сожалению или нет, был личным. Интересно, какое из украшений было сердцем Антона? — А трогать можно? — с лёгкой издёвкой спросил Дима и наклонился ближе к столу. — Только осторожно, — спокойно ответил Антон и откинулся на спинку дивана, ведь осмотр собственных украшений не представлял для него такого же интереса. Впрочем, никто так и не осмелился к ним прикоснуться. Все наблюдали издалека, соблюдая какую-то почтительную дистанцию между лицом и предметами чужой гордости. Шутки со стороны Серёжи и Димы о том, что Антону нужно носить на руках одинаковое количество украшений, чтобы не заработать себе искривление позвоночника, были пропитаны дружеской издёвкой, а не ядовитой колкостью, за что Шастун был им безмерно благодарен. Только Арсений рассматривал богатства Антона наиболее пристально, чуть ли не заворожённо, даже когда все остальные уже переключились на разговор о предстоящих съёмках. Попов говорил мало; он словно витал в облаках, и только его взгляд осознанно скользил по колечкам. Шастун незаметно наблюдал за ним, потому что Арс выглядел так, словно любая цепочка Антона была готова стать для него священными чётками, которые он с любовью перебирал бы в своих руках в минуты беспокойства. Арсений, казалось, был единственный, кто не только понимал, но и принимал любовь Шастуна к украшениям, хоть и не мог разделить её с ним. Поэтому его молчание было наполнено умиротворённым уважением. Вскоре Серёжа с Димой ушли в буфет, оставив Антона и Арсения наедине в одной просторной комнатке. Поскольку до этого Попов не был втянут в общий разговор, на какое-то время между ними повисла тишина, прерываемая приглушёнными звуками из коридора за стеной. Шастун не мог разгадать причину столь загадочного настроения Арса, поэтому предпочёл не нарушать безмолвие. Как ни странно, они не чувствовали никакой неловкости. Их молчание не было пустым или чужеродным, потому что атмосфера была наполнена уютом. Для них тишина сейчас казалась самым комфортным состоянием. — Они что-то значат для тебя? — вдруг неожиданно произнёс Арсений, подняв свой затуманенный взгляд на Шастуна. Антон даже оторопел от его голоса, что звоном отозвался в ушах, привыкших к тишине. Он не понял, о чём (или о ком?) шла речь, и даже немного заволновался. Ему пришлось приложить усилие, чтобы угадать тему вопроса. — Какие-то да, какие-то — просто… просто железки, — пожал плечами Шаст. Попов удовлетворённо хмыкнул, хотя немой вопрос застыл на его губах. Отсутствие лишних зрителей в лице Матвиенко и Позова вселило в него смелость. Он вдруг потянулся к единственному золотому украшению на столе и ловко подцепил его пальцами. Массивный перстень с тёмно-красным камнем явно выделялся на фоне своих собратьев, в том числе тем, что он не так хорошо сочетался с привычным образом Антона, которому по душе были серебряные кольца. Впрочем, Арсений, рассматривая перстень, выглядел заинтересованным, а не удивлённым. Шастун спокойно позволил ему трогать украшение, хотя в любой другой ситуации, возможно, он бы принял роль агрессивного хищника, защищающего свою собственность. В следующее мгновение произошло весьма странное действо: Арсений без всяких указаний протянул перстень Антону, мягко вложив его в раскрытую ладонь. Шастун послушно надел печатку на безымянный палец и улыбнулся. Словно всё происходило так, как должно было. После этого обстановка немного разрядилась: они стали негромко разговаривать на отвлечённые темы. Комната наполнилась тёплым смехом и звонкими голосами двух парней, которые болтали о чём-то… просто о чём-то. Если бы их в эту же секунду прервали и спросили о теме разговора, они бы лишь недоумённо переглянулись, потому что их слова шли не от мозга, а, кажется, от самого сердца, у которого не существовало сознания и памяти. Антон вдруг достал из кармана телефон, так что Попову даже стало чуточку обидно из-за того, что Шаст пренебрёг их уютной атмосферой. Поэтому когда камера вдруг навелась на Арсения, он растерялся. — Передай привет моим подписчикам, — тихо, но с улыбкой произнёс Антон, снимая историю, где Попову принадлежала главная роль. — Подписчики, привет, — дружелюбно ответил Арс и произнёс что-то ещё, но Шаст его уже не слышал, зачарованный изображением. Антон широко улыбнулся, ведь ему очень понравился включённый фильтр, из-за которого везде появились белые искорки, мигающие в бешеном ритме. Совсем немного блёсток рассыпалось на столе и великое множество — на самом Арсе. Шастун влюбился в то, как озарилась фигура Арсения - его мягкое лицо с отпечатком вечной усталости; его волосы, немного растрёпанные; его руки, нервно перебирающие какую-то цепочку. Он вдруг почувствовал прилив глубокой нежности к Попову, который казался столь беззащитным без очков и в этой своей тоненькой полосатой кофте, из-за которой его худоба очерчивалась ещё сильнее. Арсений сиял. Но совсем по-другому, не так, как под эффектом никчёмного фильтра. Это свечение исходило откуда-то изнутри и отображалось в его сияющих глубоких глазах. У Антона в животе зашевелились бабочки, и трепет их крыльев приятно щекотал ему брюшную полость. Он произнёс неосознанно, мечтательно, но с большущей сердечной теплотой: — Ты такой блестящий… Арсений вновь растерялся, но теперь ещё сильнее. Он недоумённо посмотрел на Антона и убедился, что тот ещё снимает. Путаница в его голове моментально сжалась тугим комком, ведь ему было неизвестно про эту маску, из-за которой он так безжалостно блестел. Ему было известно лишь одно: Антон смотрел на него так, будто он — единственное сокровище в этой комнате. — Это блеск от твоих украшений, — находчиво ответил Попов после некоторой паузы, хотя его растерянный, бегающий взгляд говорил о сильном смятении. Шастун остановил запись и с широкой улыбкой углубился в телефон, довольный своей новой шикарной историей. Ему было невдомёк, что его фраза имела для Арсения совсем иное значение. В такие моменты Антон напоминал беззаботного ребёнка, который был слишком наивен, чтобы думать о чём-то серьёзном и взрослом. — Дурак, — пробормотал Арсений и резко встал, направившись в буфет к ребятам, которые подозрительно долго отсутствовали. Антон поднял на него взгляд и вдруг увидел, что от Попова сыплются искорки и блёстки, а его тело издаёт трепещущее свечение. Ему пришлось несколько раз моргнуть, чтобы смахнуть эту удивительную пелену со своих глаз. Любил ли он Арсения так, как любил украшения? Так же безудержно, безмерно, бесконечно? Так, что готов был слиться с ним, чтобы стать одним целым? Он посмотрел на перстень, который (хах, необъяснимо...) несколько раз оказывался на таких же утончённых пальцах Арсения. Антон нежно, но безумно улыбнулся, закрыв лицо ладонью. Через несколько секунд он торопливо поднялся, чтобы догнать Попова и сказать ему, что в его жизни существует лишь одна драгоценность. И она блестит ярче всех сокровищ мира.