Просто Нина и Маттиас

      Его ведьма смеется воистину колдовским смехом — как иначе объяснить быстро бьющееся сердце и слабость где-то там внутри. Конечно, зачаровала, чертовка, слабого-слабого дрюскеля. И взглянуть на нее не хочется — правда, не хочется, — иначе она вновь затянет своими глазами-омутами в греховное действие.              Изгибы молодого тела. Кусочек ключицы, выглядывающий из-под шкуры. Губы, изогнувшиеся в соблазнительной усмешке. Мягкий шелк волос.              — Маттиас.              Он слаб, очень слаб, это не его вина, простите, дорогие братья-дрюскели, родная Фьерда, он пал, так низко пал под чарами дьяволицы.              Маттиас жмурится, будто если он закроет глаза и толкнется глубже, не открывая глаз, это будет вроде, как и не его грех. Нина мягкая и горячая, жмется ближе, ластится, напрашивается на ласку и дарит её. Это правда не его вина, не его…              Нет, стоит ему открыть глаза, перед его взором окажутся налитые груди, приоткрытый в удовольствии рот, бисеринки пота на шее и ключицах. Такого он точно вынести не сможет.              Так хорошо, что, если бы Маттиасу пришлось умереть прямо сейчас — очень жаль, дорогая вселенная, но, видимо, так тому и быть.              После Нина выглядит донельзя довольной, а хитрый прищур зеленых глаз, кажется прожигает дыру в обнаженной спине Маттиаса. Кажется, эту ведьму просто невозможно смутить.              — Мне ужас как нравятся твои красные щеки, — признается она, накручивая чужую длинную прядь. — У тебя даже шея покраснела…              Она улыбается чересчур вызывающе, очевидно, дразнясь. Конечно, он попадается на её уловки. Всегда попадается. Ведьма.              Нина перекатывается, жуёт внутреннюю сторону щеки. Поворачивается с вопросительным блеском в глазах.       — Что сделаешь первым делом, когда выберемся отсюда?              Маттиас задумывается. Ему нравятся легкие ни к чему не обязывающие разговоры, как этот. Можно притвориться, что она не гриш, а он сам не охотник на этих самых гришей. Просто Нина и Маттиас.              — Тогда я начну, — беспардонно и громко, как делает, похоже, всё в этой жизни, начинает Нина. — Я съем самую огромную порцию вафель, которые существуют. Во-от такую, — она машет руками, едва не сбивая натянутую шкуру. — И какао. Боже, умираю, как хочу какао. Ты любишь? Или во Фьерде вы питаетесь только белком и младенцами?              Маттиас возмущенно фыркает.              — Мы не едим… младенцев, сумасшедшая.              — Да? А я слышала, едят.       — Врут, — серьезно заявляет Маттиас. Нина хихикает. — Издеваешься опять.              — Прости-прости… так что там с твоими планами? Больше шутить не буду, обещаю.              Она честно устраивается набок, готовая слушать. Шкура при этом совершенно неприлично сползает с голого плеча, но девушку, это, кажется, не смущает. Нина выглядит уверенно и даже очаровательно, но Маттиас ей об этом ни за что не скажет.              — Не знаю… — он вздыхает. — Я бы хотел поспать не на полу… и поесть горячего супа. И чтобы никто не воровал у меня одеяло.              Нина фальшиво-грустно вздыхает. Пожимает плечами настолько, насколько это возможно лёжа.              Матиас задумывается, а потом добавляет:              — И может, съел бы с тобой вафель.              Нина улыбается.              — А я, может даже, и поделилась бы ими с тобой.