No More Home, No More Love
31 января 2022 г., 00:55
Примечания:
отрывки из песни Black Flies от Ben Howard.
black flies on the windowsill
that we are to know.
winter stole summer's thrill,
and the river's cracked and cold.
Его жесты рваные и почти звериные, когда дело касается Кэйи. Резким движением берет рюмку, таким же резким ставит, вызывая глухой стук стекла о дерево, и смотрит. Смотрит, как ровно двигается кадык рыцаря, как его пальцы осторожно обволакивают сосуд — и внимательно запоминает каждую мелочь, начиная от того, как Кэйа держит рюмку, и заканчивая его переливающимися от блеска люстры волосами, немного секущимися у кончиков. Дилюк пытается что-то вспомнить. Он рассматривает сэра Альбериха так, будто бы не видел этой картины сотни раз до этого на своей смене. Вглядывается так, будто лицо капитана, медленно меняющееся от блаженного вкуса алкоголя — самое интересное зрелище, что он видел в жизни. Его зрачки дергаются, оглядывая всего Кэйю, как-то по-свойски отмечая каждую деталь. Дилюк чуть ли не протирает в барной стойке дыру, пока бессовестно пялится на сидящего перед собой человека, о своей некогда близости с которым он мечтал бы забыть. Где-то в груди с каждым вздохом растет что-то болезненное, паразитируя на костях; что-то, от чего хотелось бы избавиться раз и навсегда, но для этого придется разговаривать, перешагивая через гордость. Желания нет. Сегодня четверг. Дилюка в «Доле Ангелов» быть не должно, но, вопреки всему, он здесь. Господин Чарльз, что работает тут барменом, довольно давно знает младшего и единственного теперь Рагнвиндра, и лишних вопросов никогда не задает. Возможно, смотрит, отмечает что-то для себя, фыркает, недовольно разглядывает, но молчит. Людей не так много, как могло бы быть, например, на следующий день. Все, в основном, работают, а те, кто по счастливым обстоятельствам от этого бремени освобожден, уже давно валяются синие где-то на втором этаже таверны, прося добавки. Разбираться с дисциплиной совсем не хочется, но приходится — грозный взгляд Дилюка дает Чарльзу понять, что пора бы лавочку прикрыть. Здесь не проходной двор и не приют. Хочешь просто занимать место? Милости просим — за дополнительную плату. «Если так будет продолжаться, я продам это шапито», — прошипел когда-то Дилюк в несвойственной для себя раздраженной манере. Обычно он крайне тактичен и любезен, но что-то произошло в тот день. Причина произошедшему невозмутимо сидела за барной стойкой, мило накручивая на палец мех с накидки. Чарльз гоняет стажеров по этажам, заставляя их, бедных во всех смыслах этого слова, хотеть отрастить еще одну пару рук. Подносов уже не хватает, а пьяные комментаторы только подливают масла в огонь усталости и раздражения, который грозится превратиться в настоящий пожар. Нет, буквально. Хозяин таверны раздраженно кусает губу, то и дело «ненароком» дотрагиваясь до своего Глаза Бога. Работники знают, что за сегодняшние проблемы, доставленные им, Дилюк денег не пожалеет. Рагнвиндр не жалует пьяниц. Ему делается мерзко от вида алкоголиков любого рода, и ему, честно, плевать, как эти люди дошли до такого. Дилюк считает, что нет ничего, что можно было бы решить или починить саморазрушением. Себя он собирал по кусочкам с огромным трудом, так до сих пор и не закончив с этим. Его исцелением является помощь другим людям, и даже после смерти отца, эмпатия — единственное, что осталось от некогда страстно самонадеянного и пылкого юноши. Дилюк видит, во что превращаются пьяные люди. Видит, что они делают, когда алкоголь ударяет в голову, и слышит, что они говорят. Ядовитые комментарии, мерзкие непрошенные комплименты, излишние прикосновения, запах, смех… Нет, Рагнвиндр ненавидит пьяниц. Но все еще продолжает раз за разом возвращаться сюда. Причина, кажется, не только в доходе. Владелец «Доли Ангелов» все еще бесстыже пялится на Кэйю, просящего налить ему еще. Рыжий юноша послушно кивает, не убирая с лица неодобрительный взгляд. Сводит брови к переносице, когда снова ощущает резкий запах водки — лучшего, между прочим, качества, — прямиком из Снежной. А Альберих улыбается, облизывая губы. Они переливаются глянцем, когда Кэйа снова проводит языком влажный след, слизывая остатки закуски. Дилюк не сводит с него взгляд, сохраняя сердитый прищур. Но он не злится — ни капли, нет. Ему интересно. У Кэйи, кажется, новый шрам? Откуда? Вот, на лице, у виска. Довольно свежий, потому что Дилюк такого не помнит. А тут, на пальце, царапина какая-то. Не похоже на ранение от серьезного противника — скорее всего, по-глупому обрезался. Такую ссадину даже раной стыдно назвать, разве что, тренировочный манекен из соломы решил ожить и побить Кэйю. Должно быть, обрезался о бумагу какую-нибудь, ведь это — та работа, которой капитан Ордо Фавониус любил заниматься. Любил по-глупому себе вредить. Дилюк смотрит, почти не моргая. Кэйа видит. И без внимания не оставляет. Он наконец ставит третью рюмку на поверхность и улыбается. Его клыки сверкают от яркого света в таверне, контрастируя с цветом его кожи, что делает его улыбку похожей на оскал. — Что, мастер Дилюк, боишься, что я впаду в алкогольную кому от пары маленьких рюмочек? От неожиданности хозяин таверны дергается, вырываемый из забвения, и щурится. Ему некуда деть руки, поэтому он нервно впивается пальцами в стойку. — Ты не пьешь водку, сэр Кэйа. Что случилось? Кэйе нравится, что Дилюк помнит и заботится. Но отвечать он не будет. Капитан соврет, если скажет, что не задумывался, помнит ли его названный брат что-нибудь. Хранит ли его в памяти, или решил выбросить все вместе с прошлым, от которого так долго бегал, высекая вокруг внутреннего себя частокол? Помнит ли про глупые ссоры и про то, как дрожат губы Кэйи каждый раз, когда на него повышают голос. Помнит ли вкус их первого сделанного самостоятельно вина, помнит ли дождь в тот день, когда… Отвечать он не будет. В глубине души Рагнвиндр не хочет, чтобы Кэйа пил.see the sky is no man's land,
a darkened plume to stay.
hope here needs a humble hand,
not a fox found in your place.
— А что, если я напьюсь? Продашь меня за горстку моры? Капитан Ордо Фавониус сладко улыбается в попытке скрыть горечь своих слов за шуткой. Никто, кроме него, конечно же, данный жест не оценивает. Сидящие за круглым столиком люди нервно переглядываются, то и дело посматривая на хозяина винокурни «Рассвет», ровно постукивающего длинными пальцами по деревянной поверхности. Дилюк хмурится. — «Продам»? — переспрашивает он, элегантно потягивая из стакана виноградный сок. Грацией от этого жеста пахло за мили отсюда — в каждом его движении читалось благородство, дарованное ему аристократическим воспитанием. — Продашь. Как ты продал наследние нашего отца — его особняк. Или ты уже не помнишь? — Я его продал, потому что не вижу смысла держаться за прошлое, — отрезает юноша без всякого желания вступать в полемику. Он практически не моргает — лишь смотрит с укором во взгляде. Обязательно всегда все усложнять? Кэйа умеет красиво сказать что-то, при этом дергая за чувствительную струну и поддевая старый заусенец. Его эти «подколы» Дилюка порой не радовали совершенно, но он по привычке терпел, похоронив свою вспыльчивую натуру вместе с отцом. Иногда лишь улыбка пропадала с его лица, а в глазах гас оставшийся свет. Кэйю колет где-то у солнечного сплетения, но он лишь фыркает за мнимым равнодушием. — Ты, наверное, еще и ту вазу продал? — не унимается он. Ты будто не знаешь. Данный вопрос Дилюк решает оставить без ответа. Все сидящие вновь переглядываются, не решаясь заговорить вновь. Каждый в курсе уродливой и сделанной явно не профессиональным дизайнером вазы, стоящей на самом видном месте в гостиной «Рассвета».and no man is an island,
oh this I know.
but can't you see, oh?
maybe you were the ocean, when I was just a stone.
black flies on the windowsill
that we are to hold.
comfort came against my will,
and every story must grow old.
Кэйа задергивает вторую штанину еще выше, стараясь не касаться воды, стоя в ней почти по колено. Он видит, как море обнимает сапоги Дилюка, решившего остаться на берегу, и едва сдерживает громкий смех. Капитан на грани того, чтоб уронить все свои найденнные ракушки в воду. Кэйа и впрямь как сорока. Страшно представить, сколько всего блестящего и красивого он мог бы утащить, будь у него такой шанс. С тех пор, как они попали на архипелаг, руки Альбериха постоянно что-то держат или, как минимум, щупают в надежде прикарманить. До того момента, пока это «что-то» не попытается оттяпать палец. Рагнвиндр шипит и строит невероятно серьезное лицо, с каким, кажется, даже кладбище не посещают. Но затем, наконец-то, сдается. Справиться с кучей застежек на сапогах получается не с первого раза, отчего Кэйа заливисто смеется, заставляя Дилюка на секунду улыбнуться. Это довольно редкое зрелище, учитывая, с каким лицом постоянно ходит хозяин «Рассвета», но, стоит отметить, с появлением неизвестных островов и сплоченности одной общей миссией, парень стал улыбаться чаще. Начиная со всей этой истории про Додо-короля и заканчивая сюрпризом матери Кли, в Дилюке просыпалось что-то давно забытое. — Не смейся, — пытаясь оставаться степенным, отвечает Дилюк, что выходит, мягко сказать, плохо, когда он тихо ругается на свои же сапоги. Наконец он избавляется от обуви и небрежно откидывает ее куда-то в кусты, в отличие от дорогого сюртука, который он аккуратно складывает и оставляет где-то на камнях, боясь казусов в виде неожиданных приливов. Да, черный теплый сюртук — еще одна причина шуток от капитана Ордо Фавониус. — Не смеюсь, — отворачивается Кэйа, пряча улыбку за ладонью. — Иди сюда. Рагнвиндр сглатывает и осторожно ступает в воду, морщась от резкого холода. Ошибка. Парень наступает на что-то скользкое и, судя по всему, живое, и очень пугается, падая в воду. Кажется, от этого «чего-то» теперь буквально останется мокрое место, ибо парень роняется на это нечто всем своим семидесятикилограммовым Дилюком. Вот — море снова ласково обнимает его, и оно уже не кажется таким холодным, когда Дилюк слышит, как громко смеется его брат. Рагнвиндр глубоко вздыхает, благодаря Селестию, что сейчас никто, кроме рыцаря, его не видит. Он бы сгорел от стыда от осознания, что было бы, увидь его многочисленные авторитетные люди таким, — мокрым, валяющимся в глине и соленой воде. И абсолютно счастливым, кажется. Больше не стыдно. Дилюк слышит, с каким плеском в воду падают все «сокровища» Кэйи, пока тот сгибается пополам от смеха. Он слишком уж входит во вкус, садясь на колени и совершенно не беспокоясь о промокших штанах. Загребает ладонью воду и бесстыже начинает плескаться, когда Дилюк жмурится, до крови прикусывая губу. Рыжеволосый протирает глаза и серьезно смотрит на Кэйю. Рыцарь пугается. — Извини, я перегнул? Иногда забываю, что… — Дурак ты, — беззлобно шиппит юноша, прерывая оправдания Кэйи и пытаясь встать. — Ты мне в глаз попал! У Альбериха целая гора с плеч падает, когда он слышит такой редкий тон Дилюка. Прямо как тогда. — Ой, ну все, теперь ты станешь похож на меня, — шутит рыцарь, все еще сидя в воде. — Я ведь могу заставить тебя собирать все это, ты же в курсе? — изрекает Кэйа, разводя руками, показывая тем самым на остатки всех своих блестящих ракушек, половину которых уже благополучно смыло в омут. — Я не послушаю, — отвечает Дилюк, подходя ближе. — Я знаю. Ты никогда меня не слушал. — Да уж, — спустя минуту молчания, решает прервать теплую тишину Кэйа. — Совсем как в детстве, правда? Дилюк молчит. Стоит рядом и смотрит на волны, так равномерно омывающие островок, на котором они с Кэйей остановились. И так сильно борется с желанием обнять. — Я и не думал, что ты помнишь что-то из того времени, когда мы были детьми, — наконец произносит он, и Альберих дергается. Я помню. А ты?still I'll be a traveler,
a gypsy's reins to face,
but the road is wearier
with that fool found in your place.
— А если поймают?! — беспокоится синеволосый мальчик, спускаясь вместе со своим горе-братцем в погреб. — И что же нам будет, если поймают? — спрашивает младший Рагнвиндр, улыбаясь со свечой в руках. Тяга к проблемам у него в крови. Он периодически нервно смеется от предвкушения, подгоняя Кэйю, вздрагивающего от каждого скрипа. Идет без особой осторожности, что называют «слон в посудной лавке»: чем громче — тем лучше. Альберих больно щипается, умоляя быть тише, на что Дилюк лишь фыркает и закатывает глаза, уверяя, что все завершится беспроблемно. Он хорошо ориентируется в темных пространствах, словно кот, и быстро находит нужные им бочки, держа наготове штопор. — Всего капельку, так? — Да… Капельку… — Держи, — произносит Дилюк вполголоса, передавая брату подставку со свечой, и шарится в карманах надетого наспех пальто. На дворе осень, все-таки, а в погребе холоднее, чем на Драконьем Хребте во время зимнего солнцестояния. Наконец достает красивый штопор и с энтузиазмом принимается думать, что, святые Архонты, делать теперь. Парень миллион раз видел, как взрослые почтенные люди вместе отцом открывали эти проклятущие бочки — ну что же может пойти не так? Воровать — весело, а вино — особенно. Тем более не бутылками. Тем более под угрозой за это огрести. Юные господа шалили редко, но метко. И в основном, всем на удивление, инициатором всех проделок был мастер Дилюк. Весь персонал знал: если что-то случилось — первым делом ищите рыжий огонек, а затем уж и синюю искорку. Кэйа же не мог отказывать. Не умел. Тихо смеялся, воруя виноград или рисуя управляющим усы под одобрительные взгляды Дилюка, и бесшумно замирал, прячась от горничных. Получали по шапке тоже всегда вместе, да даже не то, чтобы получали — мастер Крепус всегда лишь цыкает, смешно ругаясь и угрожая, а затем смеется, в глубине души мечтая присоединиться. — Повинуйся! — приказывает Дилюк, спрыгивая с подоконника и держа в руках самую большую палку, которую смог найти, обзывая это импровизированным клеймором. Он почти удачно приземляется, успевая согнуть ноги по приземлении, и гордо улыбается, направляя «меч» на смеющегося Кэйю. — Сдаюсь! Сдаюсь! — заявляет мальчик, выставляя руки в защитном жесте. Они с Дилюком оба в грязи и одуванчиковой пыльце, зато всецело счастливые, любимые и любящие. Младший Рагнвиндр улыбается, довольный собой, и откидывает палку в сторону. Ее не жаль: в дубовом лесу у винокурни таких пруд пруди. Кэйа откидывается назад, ложась в густую траву среди виноградников, и тихо смеется. Вот она — его жизнь, настоящая и почти искренняя. Тревога бьет его по нутру, и Кэйа ёжится, как только рядом с ним приземляется Дилюк. Мне страшно. — Ты чего вдруг приуныл? — спустя пару минут молчания спрашивает Дилюк. Его голос как раскат грома в ясный день, и Кэйа напрягается, думая о чем-то важном. О чем-то, чем ему не суждено поделиться. — Устал просто, да и голова, что-то, болит, — врет он с улыбкой. Хочется вырвать себе внутренние органы вместе с тем самым источником боли, называющимся любовью. И ложью. — Я тебе не верю, — отвечает Люк, кладя руки на колени брату, ласково поглаживая их пальцами. — А это что? Я тебя поцарапал? — обеспокоенно спрашивает мальчик, глядя на небольшую ранку где-то на икре. Обычное дело. — Все в порядке, я сам оцарапался, пока убегал… Кэйа млеет, когда замечает, как нежно Дилюк дует на эту ничтожную ссадинку, будто бы боясь, что Альберих рассыпется от любого лишнего жеста. — Я тебя так люблю, — выпаливает синеволосый мальчик, глядя на то, с каким трепетом Дилюк протирает ранку антисептиком, маленькую баночку которого он всегда носит с собой в кармане. Особенно после того случая с забором. Дилюк замирает от неожиданности, глядя Кэйе в глаза. Тот уже десять раз успел пожалеть о сказанном, но деваться теперь некуда. Рагнвиндр смущенно смеется, продолжая обильно поливать и руки, и царапину обеззараживающим средством. — Я тебя тоже люблю, сэр Кэйа. Ему страшно. Как только клеймор Дилюка снова касается рубашки рыцаря, разрывая ткань и проводя красную полосу, становится ясно, что шутки кончились. Кэйа складывается пополам, держась за грудь, и косится назад, сбивая с тумбочки многочисленные стопки документов и других важных бумаг. Он пачкает их кровью, но сейчас это абсолютно не важно, пока парень пытается схватиться хоть за что-то. У него это не выходит: как только Рагнвиндр подходит ближе, остается лишь упасть и молиться, что сейчас же Дилюк уничтожит ту бесконечную жилу лжи и недосказанности, пульсирующую тревогой изо дня в день где-то внутри. Лезвие касается подобородка Кэйи, становится холодно. Рыцарь дышит медленно, стараясь не касаться меча, но все же частичка его кожи чувствует жгучую сталь, и всё сжимается в один большой комок. Вот оно. — Добей, — тихо просит Кэйа, поднимая голову, и слизывает слезу. Он вжимается в стену, дрожащими руками держа артефакт Селестии, дарованный ему буквально пару мгновений назад. Как удачно. Дилюк морщится. Ему противно, он хочет убить Кэйю, но не может. Ему слишком тяжело, а рука просто не поднимается раз и навсегда уничтожить нечто большее, чем истинную любовь с примесью лжи. Он не простит себя. — Убирайся отсюда. Не желаю больше видеть твое лицо. Благородством от этого жеста не пахнет. Дилюк убирает клеймор и в последний раз кидает на Кэйю полный ярости взгляд, пока рыцарь, шокированный неожиданным актом пощады, тяжело дышит, не в состоянии встать. Кэйа случайно касается раненой рукой лица, растирая по щеке кровь, и молча смотрит. Из его горла вылетает смешок, и непонятно, нервный ли он, или издевательский. Я тоже больше не желаю себя видеть, Люк.and I don't wanna beg your pardon,
and I don't wanna ask you why,
but if I was to go my own way,
would I have to pass you by?
Дилюку снова снится война. Смерти любимых и черное-черное небо, мертвая плачущая хозяйка-Луна которого решила скрыться от увиденного ужаса. Всадник Смерти прокатился по всему Мондштадту, оставляя вместо одуванчиков реки крови, смешанной с грязью и пылью. Каждая знакомая зеленая улочка теперь переливается бордово-черным. Труп на трупе. Дилюк, на грани истерики, ищет одного-единственного человека среди руин города свободы. Нервно и резко оглядывается, едва не сворачивая себе же шею, и облегченно вздыхает, найдя. Маленький Кэйа стоит посреди площади в одной лишь сорочке по колено, белоснежная чистота которой определенно контрастирует с окружающим хаосом. Мальчик стоит неподвижно, — не видно даже, чтобы его грудь вздымалась от дыхания. Не стоит говорить о задыхающемся Дилюке, со всех ног бегущего к Альбериху. Он спотыкается о свои же конечности, налитые свинцом, и плачет. Рагнвиндр падает, стирая руки в кровь, и обнимает ноги маленького Кэйи, единственный глаз которого искрится и горит от слез. Ребенок молчит, кровавыми руками поглаживая бывшего рыцаря Ордо Фавониус по голове, оставляя на его огненных волосах грязно-бордовые следы. В его жестах вся нежность мира. Хрупкие тонкие пальцы переплетаются с волосами, задевают кожу — иногда нарочно. Любое прикосновение к ушам или вискам заставляет Дилюка покрываться мурашками, потому как его буквально разрезают — тысячи игл, спрятанные под ногтями, больно царапают, проводя электричество. Но с каждым касанием он все больше млеет, пока боль приятно обжигает тонкую кожу; окружение начинает плавно меняться, и спустя несколько секунд Кэйа и Дилюк стоят где-то в глубочайшем и темнейшем из лесов, дрожа от холода. Рыжий юноша хочет заговорить, но не может, пока Кэйа вплетает ему в волосы искусственные светяшки и лилии, появившиеся из ниоткуда. Маленький рыцарь ловко придерживает ногой корзинку, из которой берет цветы, и осторожно, будто его движения могут разбить или порвать Рагнвиндра, касается его головы. Плющ обволакивает шею, пока Дилюк задыхается горящим во рту борщевиком, разъедающим слизистую. Каждое его движение вызывает новое растение, токсичнее и больше предыдущего — на теле больше не остается места. Вместо крови — нефть, а в артериях — розовые шипы, сочащиеся ядом, с каждым вздохом впивающиеся в горло сильнее и болезненнее. На некогда белой его рубашке появляются кровавые разводы, смешанные с дождем. Небо плачет, а разъедающая позвоночник нефть жжется, стекая вниз. Светяшки и Калла. Они искусственные. Болит. — Остатки звезд во мне умерли вместе с твоим уходом, — шепчет Кэйа, поглаживая брата по голове, стараясь не задеть с искренней нежностью вплетенные цветы. «Люблю и прощаю». «Ты нужен мне». «Вернись». Плющ давит сильнее, искрясь ядовитым огнем, сжимающим связки. Пульсирует, надавливая на артерии, извиваясь коброй. Слезы начинают капать сильнее, когда Дилюк осознает, что умирает, душимый растением, что родилось из его ошибок. Ничего не двигается, даже сгнившие трава и листья, и Рагнвиндр чувствует, как все, что их окружает, уменьшается до одного маленького пузыря, единственные живые существа в котором — Кэйа и Дилюк. Оба беспомощные от своего молчания, которое не могут разрушить. Альберих убирает от Дилюка руки, кровь с которых куда-то исчезла. Дилюк моргает, резко оказываясь посреди поля незабудок и мать-и-мачехи. На шее и лице ни следа смертоносных растений, буквально мгновение назад разрушавших его заживо. Парень также не обнаруживает рядом с собой брата — тот исчез вместе и с войной, и лесом. Прямо как в тот день. Бросил. — Прости себя, Люк, — произносит родной медовый голос. Рыжеволосый юноша не может найти источник, но знает — он внутри. Резонанс звука скользит по внутренним органам, отдаваясь эхом в почти что полом нутре, где вместо костей — сухие коряги, покрытые древним полусгнившим мхом теплых воспоминаний. Дилюк знает, что будет дальше. И пытается зажмуриться, изо всех сил смыкая веки так, что становится больно. Пожалуйста, перестань мучить
