Доза

— Видишь звезду вон там, справа в лобовом?.. Это Сириус. Самая яркая на земном небе... самая первая звезда, на которую я полетел, когда усовершенствовал двигатель, Морти. Рик бормочет, перебирая в пальцах шелковистые волосы. Голова Морти лежит у него на плече, а нос сопит прямо в шею, это немного щекотно, но он не собирается менять положение — уж больно уютно ощущается лёгкое тельце внука, которое он удерживает в объятиях. Тонкие пальчики поместились в одной его лапище, и изредка он слегка зарывается носом в детские волосы, чтобы вдохнуть их нежный шампуневый запах. Так выглядят его редкие минуты покоя, то единственное время, когда он говорит о вещах, о которых не говорит больше никогда. — Там оказалось девятнадцать планет, Морти, я облетел их все, и ни на одной, ни на одной, блядь, не было жизни. Я был так разочарован, ты не представляешь. Я решил, что Космос — просто безжизненный океан пустоты с плавающими в нём кусками бестолковой породы. Он мягко прижимается губами к мальчишечьему виску, а потом подносит к лицу маленькую ладошку и утыкается в неё. — Я нажрался как не в себя. Думал, что всё бесполезно. Уже через неделю я нашёл несколько сотен планет, населенных в той или иной степени разумными существами... Но в тот день я валялся на полу в ванной, собираясь утонуть там в собственном дерьме. Твоя бабушка... Диана вытащила меня оттуда, Морти. Он гладит маленькие хрупкие косточки, которые при желании может переломать одним движением руки. Рассматривает синие жилки, выпуклые под тонкой кожей, и чувствует боль в грудине, будто бы там застрял осколок стекла от разбившейся поутру колбы. Он и не думал, что через бесконечные тридцать лет ему вновь доведётся испытать всё это: ощущение спёртого дыхания, будто кто-то передавил ему горло ступнёй, перемежающееся приступами тахикардии и безграничного счастья, вызванного внезапным выбросом серотонина. Так хорошо и так плохо одновременно. — Она вылила на меня чёртову ванну воды, а потом надавала по роже и заставила пойти в кровать... А наутро, когда я снова мог соображать, долго смеялась над тем, что я, считающий себя великим учёным, сдался после первой попытки. Я так любил её, Морти. Дыхание ребёнка, лежащего у него в руках, тихое и спокойное, как утренний прибой на безлюдном пляже. — Я тут, ээ, увидел детские фотки твоего ебучего папаши, Морти... и, сука, они выглядят точь-в-точь как твои, мелкий ты кусочек говна. Лет через двадцать мне придётся жрать противорвотное, чтобы спокойно находиться рядом с тобой. Но если не брать в расчёт внешность... Ты такой же, как она. Он отпускает маленькие ручонки и прижимает Морти к себе так крепко, как может. — Ты сокровище, Морти. Мальчик тихонечко стонет, и Рик испуганно разжимает объятия, заглядывает в лицо. Всё в порядке. Он не проснулся, просто стонет во сне. Рик рассматривает бледное личико, жадно вцепляясь глазами, как не позволяет себе в обычное время. Синюшные тени под веками, впалые щёки, пересохшие губы — его внук не выглядит слишком здоровым, и это его вина. Перестрелки, прыжки по порталам и космический фаст-фуд вместо домашнего питания и восьмичасового сна не слишком способствуют хорошему цвету лица, да и на психике вряд ли скажутся положительно. Но как же, блядь, это красиво. Он отвратительный дедушка. Очень осторожно он перекладывает спящее тельце внука со своих колен на сиденье. Возвращается за штурвал, несколько раз оглянувшись. Солнечная система в паре минут полёта, действие снотворного вот-вот закончится. Когда-нибудь кто-то гораздо лучше, сильнее и добрей его будет разглядывать его малыша. Трогать его. Целовать его в лоб и проводить рукой по спине, обнимая. Без шприца с парой капель снотворного, всегда лежащего в кармане. Ну и ладно, думает Рик, свинчивая крышку с фляги. Зато и звёзд, и тарелки, и межпространственных путешествий у этого кого-то тоже не будет. Всё равно он останется лучшим, что было в жизни маленького уёбка, как ни крути. А ещё у него есть бластер, с которого он уже вполне успешно прикончил парочку (на самом деле около двенадцати) особо приставучих членососов, демонстрировавших излишнее внимание к его внуку. У одного — колченогого четырехрукого урода с планеты Бздук, чьи мозги, размазанные по стерильному кафелю сортира в той забегаловке, оказались ядрёно-голубого цвета — даже получилось урвать одну из тех робких полу-улыбок, которые Рик считает своими и не собирается делиться со всякими говнарями, земными или инопланетными. Ему и самому мало. Вон одна из них, начинает расцветать на заднем сиденье, Рику видно в зеркало заднего вида, которое Морти не устаёт каждый раз поправлять обратно. — М-мы... мы уже дома? Так кружится голова... Мальчишка сонно моргает, потирая глаза кулаком, садится на сиденье, потягивается, демонстрируя тощее пузо. Если бы космическая магистраль была бы так же блядски перегружена, как Вашингтон-стрит поутру, Рик давно бы уже въебался во встречную тачку. — Потому что нехуй зевать и ловить пули затылком, Морти. Это чистая правда, и если бы не ионный шлем, без которого Рик не выпускает мальчишку из тарелки, не было бы у него внука-разини ещё пятьдесят приключений назад. Башка цела, но удар от столкновения лучевого разряда и ионного поля здорово дезориентирует — отличный повод заботливо поразмахивать шприцом, наполненным будто бы восстановительной сывороткой. — Я... я иду на вечеринку, помнишь? — говорит Морти, когда они приземляются. — Я говорил... вчера. Ты сказал, что можно. Нахуй твои вечеринки, Морти, рычит Рик у себя в голове. Какие ещё, блядь, вечеринки? Кажется, вон тот моток сварной цепи отлично подойдёт, чтобы присобачить твои ручонки к ножке верстака, намертво привинченной к полу двухдюймовым болтом... — Боже, да мне похуй, Морти. Иди куда хочешь, если тебе так интересны эти унылые школьные пародии на вечеринку с дешёвым вином, тайком перелитым в бутылки из-под лимонада. Сверкнув зубами — Иисусе, этот паршивец только что выдал ему — ему! —снисходительную улыбку? — Морти свинчивает из гаража. Скрипя челюстью, Рик падает за верстак. Через четверть часа хлопает дверь — Морти, надраивший зубы, напяливший свою дурацкую рубашонку и воняющий своим дурацким дезодорантом, покинул родную обитель ради рыжей блядливой пиздёнки. Рик терпит пару минут, прежде чем задрать рукав и активировать экран своей Морти-следилки, замаскированной под наручные часы. Спустя полтора часа Морти, в двадцатый раз заверив врача скорой помощи и женщину-полицейского в том, что с ним всё в порядке, устало присаживается на порог дома. Его волосы мокрые и воняют гарью, рубашка измята и лишена одного рукава в лучших традициях попыток-провести-вечер-без-Рика. Побалтывая остатками водки во фляге, Рик выходит из гаража, встаёт рядом. Они смотрят вслед уезжающим машинам: скорой и полиции. На небе, в восточной его части, стоит розовое марево: где-то в той стороне всё ещё полыхает школа. — Это же ты устроил, да? Рик моргает пару раз, всего за пятую долю секунды проанализировав ситуацию и придя к выводу, что у Морти на него ничего нет, отвечает: — Иисусе, Морти. Хватит во всём винить меня. Просто... просто кто-то из твоих тупиц-одноклассников решил кинуть бычок в мусорное ведро, а администрация штата пожалела денег на проверку пожарной сигнализации. Нахуй мне поджигать школу? — Чтобы я, типа, перестал эгоистично получать удовольствие от вечеринки и вернулся держать твои отвёртки? — Весьма эгоцентрично с твоей стороны, Морти. Морти пожимает плечами. Ну и говнюк, думает Рик, выуживая из кармана свежую бутылку. Он бы и не подумал устраивать пожар в школе, рискуя жизнями детишек, из-за сраных отвёрток. Другое дело — молодой упырь в розовой рубашке, который оглянулся по сторонам, прежде чем зайти в туалет вслед за Морти, а затем закрыл дверь на замок. Ему ведь даже не нужно идти к ссаному мозгоправу за рецептом на снотворное — он сам себе врач, сам себе провизор и лаборант. Тщательно подобранные компоненты, выверенная доза — и никаких побочек, никаких отходняков. Не нужно ждать, когда подействует, карауля мальчишку как истекающий похотью Гумберт. «Дай сюда руку, Морти, ты ж ещё не прививался от кромулонского столбняка?» — и Морти послушно протягивает ему свою ручонку. Дрожащими от нетерпения пальцами он вводит иглу в голубую венку под прозрачной кожей и, откинувшись на спинку, ждёт, пока хрупкое тельце на соседнем сиденье обмякнет, а наивные карие глазки начнут слипаться. И только когда мальчишка начинает сопеть, чуть приоткрыв рот, он даёт себе волю. Тащит на заднее сиденье, задирает майку, прижимается губами к горячему животу. Ощупывает тонкие рёбра, проводит пальцем по спине, считая позвонки. Впивается ртом в тонкую кожу на шее, на сгибах локтей, под подбородком. Пробует на вкус маленькие круглые ладошки и соль, осевшую на тёмных ресницах. Он не трогает Мортины губы — потому что не сможет остановиться. «Мой», — бормочет он, уткнувшись носом в мягкие волосы, сжимая внука в руках до хруста в рёбрах. — «Мой на веки вечные. Только посмей с кем-то спутаться, Морти, блядь, только посмей». Звезды мигают ему, насмехаясь, когда, наигравшись, он везёт сонного ребёнка домой. Пожар в школе привлекает внимание Бет к детям, и пока те наслаждаются внеплановыми каникулами, она преувеличенно заботливо суетится вокруг них, готовя какие-то сложные ужины и пугая внезапными расспросами. — Морти, дорогой, — говорит она как-то за завтраком обеспокоенным голосом, остановившись рядом с сыном с миской оладьев в руках, и Рик, уже привыкший, как и все они, к усиленному материнскому режиму Бет, беспечно размазывает кленовый сироп по тарелке. — Откуда эти следы от уколов? Боже, малыш, надеюсь, ты не связался с чем-нибудь запрещённым?.. Предчувствие грядущих разборок щекочет Рику задницу. Морти бледнеет в момент, поднимает на маму глазищи — огромные, испуганные. — Н-нет... Нет, мам, ты чего?.. У Бет конкретно воспалился материнский инстинкт — она хватает Морти за руку, вертит, разглядывая сгиб его локтя. Позавчера, и два раза на той неделе, и с прошлого месяца — Бет права, у них точно завёлся ебучий наркоман. Только это не её младший сынок, а её папаша. Все отвлекаются от своих тарелок, внемля необычному диалогу: и Джерри, и Саммер, и он сам: лихорадочно вспоминая, что там наплёл мальчишке по поводу этих уколов. Монстры напали, покусали, он ввёл противоядие... И так каждый день, блядь, ну они же не штаны за плойкой просиживают, а по другим планетам шляются, чего непонятного, ну ей-богу. — Да это дедушка небось ставит свои эксперименты над нашим Мортичкой, — раздается ехидный голос, и Рик переводит взгляд на свою сучку-внучку, жалея, что не может дистанционно отрезать ей язык. Завидует, вредной девки кусок. — Хочет сделать из него Халка, наверное. Да, деда Рик? — Папа, это правда? — голос Бет дрожит: от тревоги за сына или от предчувствия очередного предательства? Ну, ей было от кого унаследовать свой эгоцентризм. Рик закатывает глаза, и тут Морти подаёт голос. — Нам сделали сразу несколько прививок в школе, мам. Всё в порядке, не переживай. На лице у Бет такое явное облегчение, что Рик с трудом давит раздражённое фырканье. Саммер дарит ему колючую ухмылку: «Опять вышел сухим из воды, кусок говна старого», и утыкается обратно в свои соцсети. Джерри возвращается к содержимому своей тарелки, Бет — к обязанностям хозяйки. Рик смотрит на Морти. Мальчишка улыбается ему краешком губ и тут же отводит глаза. Глупый верный щенок. Рик не знает, чего хочет больше — уебать ему или зацеловать. Он должен слезть с дозы. Он грёбаный наркоман, и он должен, блядь, слезть с этой грёбаной дозы. После тяжелейшего фиаско с пленом и побегом на планете мерзких, похожих на двухголовых головастиков, пришельцев — к чёрту три мешка плутония, к чёрту месторождение иттрия, ноги бы унести — доза нужна как никогда, до трясучки, до истерики. Он кроет матом ебучих пришельцев, неповоротливый штурвал, тупой корабль, свою пустую флягу. Рычит на Морти, робко вякнувшего что-то типа ободряющее со своего сиденья. «Заткнись, идиот», рычит Рик, и Морти затыкается, уставившись огромными — ещё одно слово, и слёзы польются — глазами в окно. Едва за ними закрываются ворота гаража, Рик вытаскивает портальную пушку, сваливает, не попрощавшись. Ему срочно нужна замена. Клин клином, как говорится. Он прекрасно помнит, как начинается этот отчаянный трип — в одном из тех борделей на краю галактики, где не встретишь двух шлюх одной расы, даже если будешь торчать там полгода безвылазно, и где местный аналог опиатов — самое лёгкое, что есть в ассортименте. Почему он заканчивается на полу в гараже, Рик понятия не имеет. По крайней мере, очнувшись наутро в собственной кровати, он помнит тихий расстроенный голос внука, уговаривающий его на какую-то дичь типа встать, пойти помыться и переодеться. Судя по тому, что он в майке и чистых штанах — у пиздюка получилось. Диана ненавидела его попойки, хоть они и были намного реже и гораздо менее эпичные, чем теперь, спустя тридцать лет. Но она бы никогда не оставила его на полу в ванной, наедине со своим дерьмом, как бы мерзко он ни выглядел. Его любимая малышка. Руки и мозг дрожат с похмелья, в животе кувыркается тяжёлый ком. Он пытается отвлечься в гараже — на полу которого нет ни единого свидетельства о том, как он весело проводил на нём время ночью — вознёй с каким-то заброшенным роботом, но точно знает, что поможет ему лучше всего. Маленький глупый мышонок сам прыгает в клетку к старому злому удаву. Гипертрофированное любопытство или Стокгольмский синдром, размышляет Рик, делая вид, что не обращает внимания на маленькую фигурку, подобравшуюся к его верстаку и стоящую за спиной. — Т-ты в порядке? — заикаясь, спрашивает Морти, и он тут же отмахивается сразу от всего: от ночных приключений, от своих загонов, от мальчишкиной глупой заботы. — Что, Морти, заняться нечем? — голос с похмелья похож на карканье старой чахоточной вороны. — Поди принеси отвёртку, или вали, коли не собираешься помогать. Конечно, он остаётся, носит отвёртки, ключи и всю ёбань, которую просит Рик, безропотно сносит брюзгливое ворчание и даже парочку матюгов в свой адрес, когда с оглушительным звоном один из ключей ебонькается на пол. Под конец, то есть когда робот благополучно закончен, а всем малышам давным-давно пора в кроватку, уже стоя на пороге и пожелав дедушке спокойной ночи, Морти вдруг выпаливает: — Знаешь, Рик, по поводу этих уколов... Если это какие-то твои эксперименты, то я, я не против. Я зн-знаю, что ты не причинишь мне вреда. Рик оглядывается на застывшего в дверях парнишку. Руки зажаты под мышками, морда бледная, глазищи как у перепуганного зверька. Что ж. Он выходит из-за верстака, сжимая в кармане шприц — у него в привычке держать один или два наготове. Не торопясь подходит к Морти — тот следит за ним не мигая. — Спасибо, что напомнил, Морти, — говорит Рик с усмешкой, и кажется сам себе коварным и хитрым порождением Сатаны. — Как раз хотел... кое-что попробовать. Мортин взгляд падает на шприц, который Рик вынимает из кармана, и он протягивает ему свою руку до того, как Рик успевает попросить об этом. Коротко сопит носом, привычно втягивая воздух в лёгкие в момент, когда иголка входит в вену — сколько раз Рик уже видел это. — Посиди... на стуле, пока подействует, — ворчливо велит Рик, вытащив иглу, и Морти — уже заторможенно — кивает, плетётся за верстак. Рик идёт за ним и успевает подхватить под мышками, когда мальчишка засыпает, не дотащив задницы до стула. Они так давно не виделись. Он так долго отказывал себе в дозе, и сейчас он не хочет торопиться. Он хочет свидание. Он везёт мальчишку на одну из планет своей любимой звезды — ни единого признака разума, но такая богатая флора и фауна: сиреневые жирафы, разгуливающие в траве под закатным солнцем, поля цветущих лилий и всё в таком духе — его собственный эксперимент забавы ради. Осторожно укладывает его на траву; освещённая голубым закатом, его бледная кожа жемчужно сияет, как на портретах прерафаэлитов. В траве вокруг Мортиной головы растут мелкие цветочки, большой блестящий жук заползает на щёку, и Рик осторожно скидывает его. От первого же легчайшего прикосновения пробирает до печёнок. Наконец-то. Наконец-то он получит своё. Ему достаточно сидеть рядом, держа Морти за руку — от одного этого сердце колотит как бешеное, разгоняя по телу серотонин. В прошлом остался стыд и грызущее чувство вины, сейчас всё, что он испытывает, касаясь нежной кожи самыми кончиками пальцев — только чистый кайф. Как же он соскучился. Он никогда не проснётся с Морти в одной кровати. Никогда не почувствует, как Морти берёт его за руку — сам, как гладит его по голове. Не увидит его ласковую улыбку, расцветающую на лице после очередного признания. От этого херово, но это просто одна из сторон его кайфа, запретного и ущербного, как любой наркотический кайф. — Красиво здесь, верно? Никаких тебе монстров, никаких врагов, только тупые зверюшки да цветочки вокруг. Тишь да гладь, верно, Морти? Он пропускает сквозь пальцы волнистые волосы с запутавшимися в них цветочками. Смотрит и не может наглядеться на спокойное, безмятежное личико. Мирный, беззащитный. Только его. — Лучшее место на свете, чтобы сделать какую-нибудь несусветную глупость, в которой потом будешь раскаиваться всю жизнь. Пальцы в кармане халата нащупывают колечко — простенькое, с небольшим прозрачным камушком, всё, что он мог себе тогда позволить. Диана была такая красивая в своём праздничном платье, был выходной, впереди была вся жизнь, и он решил: вот он, тот самый подходящий момент, и нечего больше ждать. — Я люблю тебя, пёс. Я так блядски люблю тебя. Он встаёт над мальчиком на колени, забирает в руки его голову. Медлит, решаясь, и всё-таки целует — в губы, как всегда запрещал себе. Мортин рот пахнет мятной жвачкой — уже успел почистить на ночь зубёшки. Мягкие губы расслаблены во сне, дыхание ровное и неспешное. Башку сносит напрочь. Он успевает хорошенько вылизать Мортин рот изнутри и запустить жадные лапы под футболку, когда Морти резко вздыхает, а мышцы безвольного тельца напрягаются под его руками, моментально приводя в чувство. Проснулся, блядь. Грёбаная спящая царевна. Морти молчит, уставясь на него, его рот всё ещё полуоткрыт. Он поднимает руку, проводит вдоль губ. Сглатывает слюну, моргает, таращится перепуганно. Рик резко вскакивает, не зная, что делать, что говорить, что блядь вообще происходит. Он же всё рассчитал. Какого чёрта пиздёныш проснулся? У него было ещё полчаса в запасе. Как минимум. Часть лекарства вылилась из шприца, пока тот болтался в его кармане? Он проебался со временем, пока они волоклись на Сириус? Грёбаная абстиненция вмешалась в ход эксперимента раньше, чем он ожидал, и мальчишке тупо не хватило снотворного? Всё это не имеет значения. Он проебался, и Морти проснулся. Что ж, не зря он великий учёный и знает, как всё исправить. — Ч-что это? — спрашивает Морти дрожащим голосом, уставившись на мозговыносящее устройство в его руке. Рик, уже готовый нажать на кнопку, останавливается. Он ожидал истерики, ярости, слёз — всего, чего угодно. Но Морти не истерит и не плачет, он просто сидит на траве, испуганный, но в адеквате. — Это мозговынос, Морти. Стиратель воспоминаний. Он опускает пушку. — За-зачем? — Морти тупит, и Рик закатывает глаза. — Затем, чтобы тебе не пришлось... ненавидеть меня, Морти. Морти моргает, и на его бледном лице появляются еле различимые в голубых сумерках пятна румянца. — Ты... ты хотел... ты собирался?.. Хотел ли он? Сумел бы он остановиться, если бы действие снотворного не закончилось так внезапно? — Ты, ты ведь и раньше делал это, да? В-все эти уколы... Рик может закончить всё это прямо сейчас, нажав на кнопку мозговыноса, но вместо этого стоит и болтает с пиздюком по душам, не иначе собираясь оправдываться, как дурак. — Я... я не трогал тебя, Морти. Только не так. Я... много чего делал. Но ни разу не дошёл... до конца. Они смотрят друг другу в лицо, и Рик пытается понять, верит ли ему мальчишка. Хоть это и совершенно неважно. Одно движение пальца — и всё станет как раньше, а мальчишкино воспоминание отправится в нежно-розовой колбе на полку к своим товарищам — воспоминаниям о версиях Земли, разрушенных ревностью его дедушки. — Но ты же... хотел бы? Морти спрашивает очень тихо, почти беззвучно, но он слышит. И снова поднимает руку с мозговыносом. — Не надо! Морти выскакивает из-под прицела, как вертлявая ящерица, неловко подвернув ступню, поднимается на ноги. — Я... я тоже хочу. Рик думает, что ему послышалось. — Что?.. — Хочу, чтобы ты дошёл до конца. Огромная голубая луна выходит на смену ушедшей за горизонт звезде, осветив бескрайнее поле, на котором они стоят. Всё вокруг будто притихло, будто вся планета ждёт, что они натворят. — Что ты говоришь такое... Морти. Сломал, сломал, ты его нахуй сломал, грёбаный ты мудак. Мальчишка стоит прямо напротив, слегка задрав голову, смело таращась в глаза. У его снотворного не может быть таких интересных побочек, Рик точно знает. — Я хочу, чтобы ты сделал это, когда я буду спать. Может быть, он что-то сожрал? Украл у деда какую-нибудь наркоту и закинулся втихаря, паршивец? Рик украдкой задирает рукав халата, несколько раз тыкает по экрану следилки, проверяя жизненные показатели — но всё в норме, пульс, давление, уровень стресса — чуть выше, чем обычно, но в пределах нормы. — Я знаю, что это, — говорит Морти, и Рик непонимающе смотрит на него. Морти усмехается криво, будто бы он тут всем рулит, змеёныш. — Ты повесил чип на меня, чтобы знать, куда я хожу, сколько я съел и чего, даже когда я дрочу, да? Отмазываться нет смысла — всё равно всё забудет. — И давно ты знаешь? Морти фыркает. — Ну, я начал подозревать, когда мои свидания начали обламываться одно за другим. На пятый раз я уже был уверен. Но знаешь что? Я, я не против. Морти стоит перед ним, как обычно обезоруживающе честный, со своей милой, застенчивой улыбкой, как будто они обсуждают поход в Блипс-энд-Читс, а не дерьмо, которое его дед-мудак натворил. — Ты... ты делаешь всё, что захочешь. Ставишь на мне свои опыты. Не даёшь никому прикасаться ко мне. И мне от этого почему-то так... так спокойно. Как будто... ты защищаешь меня. Как будто я твой. Маленький глупый щенок. — И-и если ты хочешь... сделай это со мной, пока я сплю и полностью в твоей власти. Пожалуйста. — Ты не ведаешь, что говоришь, Морти. Ты должен учить уроки, дрочить на порно и ходить на свидания. Смотреть тупые сериалы и готовиться в колледж. Ты должен... но как будто кто-то тебе разрешал. — Я хочу быть твоим. Хочу быть твоей вещью. Хочу, чтобы ты пользовался мной, когда захочешь, и тебе не нужно было спрашивать, согласен ли я. Хочу... — Заткнись, Морти. Он отворачивается от своего, сломанного им же самим, внука. Морти смиренно молчит, и он чувствует его взгляд на своей спине, пока идёт к кораблю. — Идём. Я сделаю это. Рик ведёт тарелку, угрюмо таращась в черноту, разверзающуюся перед ними. Приземлившись возле их дома, выскакивает сам, вытаскивает мальчишку, грубо схватив за локоть. Он не собирается откладывать на потом. Он должен сделать это сейчас. — В твоей комнате? — спрашивает Рик отрывисто, и Морти — блядски счастливый, будто Санта едет к нему в гости с подарками — кивает, лучась глазами, наблюдает, как Рик готовит снотворное, набирает шприц — дозу почти в два раза больше последней. Паршивец даже не морщится, получив новую дырку в вене, лишь хлопает на него глазами с влюблённой рожи, разбить бы её кулаком. Убрав пустой шприц, Рик стоит над Мортиной кроватью руки в карманы, ждёт, пока улыбка сползёт с лица, а ресницы перестанут трепетать. Маленькая ручка такая лёгкая в его руке. Он закрывает глаза, наслаждается бархатной нежностью кожи, упивается кайфом. Он не сможет отказаться, и он должен уйти. Но сперва нужно починить мальчишку, и одним мозговыносом тут не обойдёшься. Он делает портал в свою подземную лабораторию и перетаскивает Морти туда, укладывает на операционный стол. Совсем недавно он починил мозги Птицу, пробравшись в его сознание, и эта технология теперь поможет ему навести порядок у Морти в башке — но он не собирается делать это сам. Он не хочет знать больше, чем уже узнал. Вместо него на этот раз поработает программа. С её помощью он удалит как можно больше воспоминаний о себе из Мортиной глупой башки. Нынешний вечер целиком — само собой, и все те случаи, когда он вмешивался в Мортино жалкое подобие личной жизни. Каждый раз, когда он брал его руку, чтобы сделать укол для своих «экспериментов». Хорошо бы удалить себя целиком — но это слишком большая часть маленькой мальчишкиной жизни, он попросту рехнётся. Рик подключает программу к Мортиным мозгам, надеясь, что она разберётся и почистит всё, что могло триггернуть слабую психику его внука на всё это инцестуально-сабмиссивное безумие. На экране одна за другой стираются строчки кода, Рик ждёт, прикладываясь к фляге и поглядывая на бледное личико внука. Чего он вообще ожидал? Что сможет заниматься своими гнусностями пока не надоест — совершенно безнаказанно? Программа заканчивает работу, и он отключает её от Мортиной башки, надеясь, что ничего не упустил. Этим же вечером, за ужином, подождав пока все соберутся, он объявляет о своём намерении переехать. Как он и ожидал, Бет расстроена, но не слишком — по-видимому, он наконец перестал играть роль главного мужчины в её жизни. Джерри плохо скрывает ликование, Саммер берёт с дедушки клятву оставить новый адрес и хотя бы пару раз в месяц пускать её на вписки. На Морти страшно смотреть. — Т-ты хочешь переехать? Н-но почему? — Морти таращит на него перепуганные глаза, вмиг побледнев как полотно. — Мне... мне будет удобнее, если моя лаборатория будет в другом месте. Там, где... где мои эксперименты не будут представлять опасность для... для моей семьи, — говорит Рик, с трудом подбирая слова. — Отличное решение! — громогласно объявляет Джерри. — В твоём гараже постоянно что-то бабахает... Я боюсь туда иной раз зайти поставить стирку! И все эти... инопланетяне на каждом углу, напрягают, знаешь ли. Давно пора было!.. — А как же я? — перебивает Морти, и Рик с ужасом видит, как сморщивается его лицо, сигнализируя о приближающихся слезах. — Ты... ты хочешь бросить меня? Как же наши приключения? Тебе что, надоело? — Морти... — он совершенно не ожидал таких откровенностей на глазах у всей семьи, и он совершенно не знает, что сказать. Бет приходит на помощь. — Морти, дорогой, — говорит она как можно мягче. — На будущий год тебе уже нужно будет думать о поступлении в колледж. Твой дедушка поступает очень... разумно, позволяя тебе хорошенько подготовиться к вступительным тестам, и... — Да к чёрту ваши тесты-хуесты! — взвывает Морти, слёзы уже вовсю текут по его лицу, и всё это выглядит совершенно ужасно. — Я не хочу... не хочу ни в какой сраный колледж, я хочу, чтобы ты... чтобы ты остался! Он плачет навзрыд и выскакивает из-за стола. Вся семья поражённо следит за тем, как он, весь красный и мокрый от слёз, подбегает к Рику и вцепляется в его рукав. Наверное, нервная система дала сбой после усиленного сеанса очистки памяти. Надо было выждать пару дней, прежде чем объявлять об уходе. — Успокойся, пёс, — бормочет Рик, тоже вставая, и Морти, всхлипнув, утыкается в его плечо. — Морти, блядь, ты что, детсадовец? Через год в колледж, а ты ревёшь как ясельник. — Пожалуйста... не уходи, — неразборчиво ревёт Морти. — За-зачем мне в колледж? Ты учишь меня лучше, чем все колледжи на свете. Я сделаю всё... всё, что ты хочешь, буду собирать твои сраные изотопы, прыгать в говно и... — Блядь, Морти, заткнись, — шипит Рик, который вовсе не желает, чтобы вся семья была в курсе, чем ещё он заставляет заниматься своего внука. — Твоя мама права. Наши приключения... отвлекают тебя от учёбы. Пора положить этому конец. — Нет, — Морти мотает головой. — Нет, ты не можешь так думать. Ты всё врешь, тебя... тебя мама заставила, да? — он оглядывается на расстроенную Бет, которая прижимает руки к груди и, как и все остальные, не знает, что делать. — Вы все... вы все хотите, чтобы он свалил, да? — он обводит глазами семью. — Вы... ненавижу вас, ясно? — гневно выкрикивает Морти. Рик вздыхает. — Морти. Это разумное, взрослое решение. Нам давным-давно пора вырасти... — Заткнись! — вопит Морти, истерика у которого, похоже, набирает новые обороты. — Если ты заодно с ними, ты... ты предатель! Мерзавец! Ты даже не собирался спросить меня, что я думаю об этом! Скотина! Как же я тебя ненавижу! Он ревёт, уткнувшись в его грудь, обхватив его руками, в совершенную противоположность своим гневным выкрикам. Бет не выдерживает первой. — Может... может быть, не стоит пока переезжать? — неуверенно говорит она, с жалостью глядя на сына. — Кроме тебя, пап, у него совсем нет друзей, и может не нужно вот так резко... Будете видеться на выходных, Морти будет приезжать домой из колледжа... — Да нахуй ваш колледж! — орёт Морти, заставляя всех подскочить. — Хотите сплавить меня, чтобы он свалил втихаря, да? Если... если он уйдёт... Если ты уйдёшь, я убью тебя, слышишь?.. Джерри качает головой, сдаваясь вслед за женой. — Боже, да скажи ты ему уже, что останешься, — нетерпеливо говорит он и выходит из столовой, будто бы ставя точку в этой душераздирающей сцене. Саммер, воздев очи горе, покидает комнату вслед за ним, ехидничает напоследок: — Просто женись уже на нём, деда Рик. Бет уходит последней, понимающе похлопав его по плечу, и он остаётся наедине с рыдающим мальчишкой. — Ну всё, Морти, — бормочет он в кудрявую макушку. — Прекращай. Морти всхлипывает, вздрагивая плечами. Вся решимость и уверенность в избранном пути покидает Рика, сметённая Мортиной неожиданной бурей эмоций, о которых он и не подозревал. — Скажи, что ты останешься. Может быть, позже. Может быть, пройдёт время, и до мальчишки дойдёт, что разойтись с дедом — в его же интересах. Сейчас Рику просто нужно успокоить расстроенного ребёнка, вот и всё. — Да останусь, останусь. Иисусе, Морти, я конечно польщён твоей пылкой привязанностью, но все эти вопли... это, бля, перебор. Морти сразу же расслабляется, смущённо хихикнув. — Оу, да... эм, прости. Я, я так испугался. Может, посмотришь со мной межпространственный кабель?.. Вместе они идут в гостиную, садятся на диван, и Рик запускает межпространственное ТВ. Утомлённый сеансом очистки памяти и своей истерикой, Морти быстро начинает клевать носом, привалившись к его плечу. Он бы встал и ушёл — но пиздёныш спит, вцепившись в его рукав, и, нащупав пульт от телевизора, он просто выключает звук. Вот прилепился. Рик просыпается на том же диване, глубокой ночью, судя по кромешной тьме за окном, и с мальчишкой, невесть как очутившимся лежащим на его коленях — то ли сполз во сне, то ли спецом так устроился, паршивец. Совсем как тогда. В тот самый первый раз, ставший началом его зависимости, когда он попробовал — и приторчался тут же, без надежды на реабилитацию. Морти уснул у него на коленях, заёбанный, после какого-то жуткого, продолжавшегося целую неделю приключения. Рик уже тогда прекрасно знал, что с ним не всё в порядке, и он не смог удержаться, когда его малыш доверчиво и беззащитно лежал у него в руках. Ощущение нежной прохладной кожи под пальцами было непередаваемым — несравненным. Волшебным. Он гладил и перебирал тонкие шёлковые волосы, прижимал к своим щекам маленькие ладошки. И тоска, упавшая на сердце, когда Морти заворочался, просыпаясь, была невыносимой. Мысль о снотворном пришла почти сразу же, но решился он только спустя неделю. И сейчас они снова вместе, как в тот раз, совершенно случайно, без всяких уколов, и он усмехается, думая о том, что всё заканчивается в точности так же, как начиналось. Он кладёт ладонь на худенькое плечо, слегка шевелит большим пальцем, поглаживая. Мигающий экран освещает Мортину щёку и кончик носа, руку, которую мальчик подложил себе под голову — на его колено. — Хочу остаться с тобой навсегда, — говорит вдруг Морти. Вздрогнув, Рик убирает ладонь с его плеча. Когда успел проснуться? — Морти... — Я поступлю в ваш долбаный колледж, — говорит Морти так легко, будто бы не было вовсе никаких слёз и истерических воплей. — Только не бросай меня, ладно? Я хочу... хочу приезжать домой на выходные и на День благодарения, и чтобы ты ждал меня дома и брал в приключения и... просто был, — Морти вытаскивает руку из-под своей щеки и нащупывает его ладонь, неловко застрявшую где-то между его спиной и спинкой дивана. Сжимает его пальцы, а потом легонько гладит его по руке... И Рик понимает, что только что подсел на кайф ещё похуже того, с которого так безнадёжно пытается слезть.