День за днем

      Провожу языком по зубам, во рту вкус крови и чего-то кислого. Я переворачиваюсь и смотрю на себя сверху вниз. Под ребрами красные пятнышки — это Рапунцель приложил меня об пол, и я проехался животом по какому-то мусору. На плече фиолетовое пятно — вмазался в бетонный выступ на стене. На коленях содрана кожа — не помню, как, наверное, когда пытался удержать противника в болевом, и тот вдруг резко согнулся ещё сильнее, протаскивая меня за собой. Фигня. Обвожу руками тело. Мускулы сладко тянет, на щеке щекотно болтается отклеившийся пластырь. Пришлепываю его к скуле как надоедливую муху.       Встаю.       На часах 4:05.       Видимо, я так привык к своему режиму, что даже поздний уход ко сну не мог его из меня вытравить. Что ж, так даже лучше, думаю я. Будет возможность побыть наедине с собой. Давно такого не было.       Принимаю душ чуть больше, чем четыре минуты, уделяя время одной части тела, которая стабильно несколько дней подряд привлекала мое внимание. Все-таки физические потребности — это важно. Пока делаю это, в голове вообще ничего нет. Звенящая сияющая пустота. Довожу себя до оргазма только благодаря механическим действиям, плотно зажмурившись и подставив затылок под струи душа.       В первую секунду становится немножко мерзко с себя, во вторую я уже об этом забываю. Вытираюсь насухо, развешиваю постиранное с вчера белье. В ванной жарко, пахнет порошком и мылом.       Облачаюсь в домашние штаны и халат. Готовлю завтрак под громко барабанящую в ушах музыку, поэтому пугаюсь, когда мама толкает меня в плечо сзади. Капли воды с моих рук падают на раскаленную сковороду, и:       — Ау! Ау! — восклицаю я на щкварчащее масло. — Зачем же так? Страшно.       — Шань, ты чего делаешь? — она встает на ципочки и смотрит поверх моего плеча.       Да, в нашей семье все давно отвыкли принимать пищу по утрам. К тому же, я не брался за кухонные инструменты со времен, как папа отшил мой поход к нему.       — Готовлю завтрак.       — Что с щекой? — отстранившись, мама аккуратно касается краев моего пластыря.       — Всё нормально, — качаю головой, сбрасывая ее пальцы.       Я не очень тактильный человек. А ещё есть у меня один особенный пунктик, касающийся моих ран, которые я не позволяю видеть никому, кроме себя. Да, у меня идёт кровь при других, расцветают синяки, все могут это увидеть. И я сделаю все, чтобы притвориться, что ничего не чувствую, что это ничего не значит. Но потом, когда я ухожу зализывать раны, уже никто не должен меня видеть. Никто не должен слышать, как я стону от боли, никто не должен видеть, как я дую на повреждённое место и щурюсь. Да, если бы это кто-то делал мне, я бы вытерпел молча и глазом бы не повел, но весь прикол как раз в том, что мне пришлось бы терпеть. Натягивать маску. Притворяться сильным и бесчувственным. Когда я один — я могу побыть слабым. Когда я выгляжу слабо — я не люблю, чтобы меня видели. Поэтому я никому это не показываю. Видеть мои раны, это почти как слышать мои жалобы и стоны, знать, что мне и в самом деле больно. А значит, чтобы скрыть это, я должен натянуть маску. Но не дома, мам, пожалуйста. Я и так устал таскать ее двадцать четыре на семь. Давай не будем об этом? Давай ты притворишься, что вообще не видишь этого белого лейкопластыря у меня на щеке, а, давай? Ма?       Мо Синьсинь, будто поняв что-то по моему лицу, легко переключает внимание на сковородку.       — Что будем есть?       — Болтунью, — отвечаю и мысленно благодарю её. — В микроволновке кекс в кружке. А ещё вместо бобов у нас… Не бекон, конечно, но я нашел обрезки сала в морозильнике. Кофе я тоже сварил. Я рано встал...       Мама переводит взгляд с кофейника, на остатки муки на столешнице. Моргает пару раз удивленно, а потом смеётся так, что музыку в моих наушниках перекрывает.       — Сын, всё нормально?       — Я что-то ненормальное делаю? — постукиваю лопаткой по стенке сковороды, хотя знаю, что так делать нельзя — покрытие облупится.       Мама садится за стол и оглядывает мой прикид с ног до головы.       — Ты в моем халате, знаешь?       — Знаю, у нас один халат в доме, и он твой.       На моей махровой груди вышиты две кружки с сердечками, одна синяя, другая розовая. Сам халат светло-бежевого, пастельного цвета. Он махровый и теплый, а ещё отлично прикрывает сине-красные отметины на моих рёбрах и плечах.       — Тебе идёт, — всхлипывает мама смехом.       Приподнимаю одну бровь.       — Не думал, что тебя это рассмешит, но мне нравится слышать, что у тебя хорошее настроение. Мы успеем посмотреть серию сериала или ты опоздаешь?       Мама проверяет в телефоне время.       — Успеем.       — Тогда завтракаем.       Вытыкаю наушники из телефона, ставлю его на стол, облокачивая на хлебницу, и включаю сериал. Ставлю перед мамой на стол щедрую тарелку болтуньи со шкварками, усаживаюсь рядом, держа свою порцию в руках. Мы едим молча, и мама не перестает периодически на меня поглядывать, хотя должна бы смотреть в экран.       — Ты как-то изменился, Шань, — говорит она, когда я ставлю сериал на паузу, чтобы налить нам кофе.       — Да? За одну ночь? — ухмыляюсь я.       — Ага, — она задерживает взгляд на лейкопластыре на моей щеке, но только я замечаю куда она смотрит, Синьсинь тут же отводит глаза. — Уж не знаю, что у тебя произошло, но ты как будто… стал увереннее в себе. Слушай, а где ты вчера был?       Вот мы и пришли к этому разговору. Хорошо мам, прием “сэндвича” или как это там у психологов называется. Вначале вкусную пилюлю, потом горькую.       — Мам, мы точно будем это обсуждать? — улыбаюсь и качаю головой, как бы говоря: «нет, не будем».       Мы уже проходили этот этап, когда она застукала меня курящим на улице. Расставили границы. Обсудили вред курения, комендантский час и мою «уличную» и «личную» (которой нет) жизнь. Короче, мы поругались, да так громко, что несколько недель друг к другу не подходили. И между нами выросла грань… мембрана. Что-то ей знать можно было, что-то знать было нельзя. Мы помирились, конечно, но стенка осталась. Наверное, наращивание таких стен и называлось взрослением. Я готов был посвятить ее во многие части своей жизни, но кое-что все же запирал на ключ. Как и хотел бы поступить с предыдущей ночью.       — Ладно, — выдыхает она. — Видимо, не будем.       Я киваю. Так будет лучше.       — В следующий раз я задержусь так же, во вторник. Не переживай и ложись спать, окей?       Синьсинь смотрит на меня своим «я твоя мама, я всё равно буду переживать» взглядом, но я его выдерживаю. И она отступает. Дверь между нами уже не захлопывается, она спокойно закрывается.       — Хорошо. Расскажешь потом?       Она выводит пальцем круги, вырисовывая спираль крошками на столешнице, а потом поднимает на меня глаза.       Медленно качаю головой, обозначая свои границы, и ставлю кекс в центр её маленького вихря. Крошки скрипят под весом кружки.       — Я хотел бы… раз уж я всё-таки здесь живу, давай я возьму на себя счета за квартиру?       — Но, Шань, я тоже тут живу, — говорит мама мягко.       — Да, и ты покупаешь продукты, оплачиваешь долги отца, платишь за мою школу. Я видел бланк о задолженности за коммунальные. Я их покрою.       Она молчит, задумчиво разглядывая стол, а затем решительно собирает крошки в ладонь и выбрасывает их в стоявшее рядом ведро.       — Я задам только один вопрос. Это законно?       Чуть склоняю голову, прищуриваю глаза. Я не хочу ей врать. Она, видимо, понимает и так.       — Нет, не отвечай. Другой вопрос. Нет, просьба. Пообещай мне, сделать все, чтобы это, во-первых, никак не сказалось на твоём здоровь… на твоей жизни, а во-вторых, чтобы ты не оказался там, где отец.       — Обещаю.       В последний раз мы так договаривались о том, что я не брошу учёбу. Хорошо, мам. Сделаю.       Сажусь рядом с ней и она смахивает с себя маску строгой мамы в одно мгновение ока.       — Как ты испёк это? У нас же ничего не было? Ва-а! Красота какая!       — Пф-ф, — фырчу я. — Вообще-то всего у нас было предостаточно.       Мы досматриваем серию, едим, обмениваясь комментариями в стиле гангстеров, а потом я собираюсь и отправляюсь на работу. Тётушка сегодня в прекрасном настроении. Ну, конечно, можно задержать меня на час подольше, заставить делать грязную работу.       — Шань, а что со щекой? — косится она от кассы, когда я прохожу мимо.       Поднимаю на нее чуть отстраненный взгляд, а потом вспоминаю слова Цзыцзы.       — А, это? — на автомате проверяю, не отклеился ли пластырь. — Честь одной девочки отстаивал.       Тётушка все ещё смотрит на меня с непониманием.       — Вчера? После работы?       Понимаю, что отмаза выходит так себе, и добавляю:       — Да. Встретил одноклассницу по дороге домой, а там, ну... В общем, я её потом проводил.       — Ага-а, — растягивает тётя. — Да ты прямо герой какого-нибудь школьного романа.       Смеется невесело и хмуро, а потом добавляет уже строже:       — Так вот, не надо мне тут больше такого. Если подрался, оставайся дома. Ходишь тут, своими синяками посетителей распугиваешь. И так выглядишь… — она замолкает, обводя мой внешний вид глазами, будто этим и было все сказано. — Повзрослей.       Я понятливо киваю и ухожу в подсобку переодеться. «Повзрослеть? Ха?» — думаю я, мыля руки в раковине, попутно отрывая кусочки кожи с ободранных ладоней. «То есть всего, что я делаю, недостаточно? То есть подъем каждый день в четыре утра, экономная трата воды, еды, вообще всего — не по-взрослому, да? И работаю я с утра до ночи — не по-взрослому? Тогда что я должен делать ещё?», — я закрываю ставшие вдруг красными глаза, и затыкаю уши.       «Заткнись, Шань. Заткнись. Не доводи себя», — четко проговариваю я в своей голове, считая до десяти, пытаюсь выровнять биение сердца.       Это все побочный эффект от пива и недостаточного количества сна.       Натягиваю свое рабочее выражение лица, выхожу из подсобки и на какое-то время забываю вообще обо всём. Работа не дает сконцентрироваться на собственных мыслях — и слава богу.       В обед я пополняю свой счёт на алипэе на восемь сотен юаней, расплачиваюсь с частью долгов за квартиру и проверяю уведомления в телефоне.       Со вчерашней ночи мне было стрёмно заглядывать в вичат, особенно после того, что я написал Тяню, но что сделано, то сделано. Я снимаю мьют с беседы и заглядываю внутрь.       Цзянь И: суки привет я на голову ебаный       Цзянь И: я один клевый а вокруг уебаны       Хэ Тянь: двигаю жопой лучше ханны монтаны       Чжань Чжэнси: …       Цзянь И: Рыжий вчера приходил…       Цзянь И: А я уже спал *грустный смайлик*       Чжань Чжэнси: Мы ничего не пропустили, обсуждения еды не было. Ложная тревога.       Чжань Чжэнси: Радует то, что после всего прочитанного он от нас не сбежал.       Цзянь И: Я бы хотел курицу гунбао~       Хэ Тянь: Боюсь, вы с Рыжиком бухнете туда слишком много перца чили. Может, лучше тушеное мясо? Его сложнее испортить.       Чжань Чжэнси: По-твоему, они туда не смогут бухнуть перца?       Хэ Тянь: Я прослежу.       Цзянь И: В чём проблема с курицей?       Хэ Тянь: Хочу говядины.       Чжань Чжэнси: Говядина готовится долго.       Хэ Тянь: Вот. Именно.       Читаю сообщения, думая, что мое улучшившееся настроение связано с оплатой счетов и не с чем иным, и пишу ответ.       Мо Гуань Шань: Я не против.       Цзянь И: Рыыыыыыыыжжжж! *блестки* Привет.       Мо Гуань Шань: Привет.       Чжань Чжэнси: Привет. *спокойный улыбающийся смайлик*       Хэ Тянь: *пошло улыбающийся смайлик* Привет~       Мо Гуань Шань: *хмурый смайлик*       Мо Гуань Шань: *злая красная маска*       Хэ Тянь: Мне нравится, что как бы не менялся формат нашего общения, ты везде остаешься самим собой.       Мо Гуань Шань:?       Хэ Тянь: Так же немногословен и даже покраснел, как обычно.       Мо Гуань Шань: *смайл с закатывающимися глазами*       Мо Гуань Шань: Я пошел работать.       Блокирую телефон и закидываю его в карман спортивок, решив забыть об этом до вечера. И тётушка, будто почувствовав мое желание отключиться от всего, нагружает работой по полной. То, Шань, принеси какие-то коробки из подсобки. То, Шань, натри овощи до блеска. То, Шань, проверь срок годности продуктов. И всё дела какие-то такие, что руки и голова заняты, и даже при желании в телефон не полезешь.       Прихожу домой после девяти, чувствуя себя больным желудком, больными мышцами, больным мозгом Джека. Шевелиться не хочется, даже дышать не хочется, но я заставляю себя разложить по полкам продукты, которые купил после работы и поставить вариться бульон.       Мама вот-вот должна была прийти, но проходит час моих стараний на кухне, а она так и не появляется. Проверяю телефон — от неё уведомлений нет. Это сейчас месть какая-то?       Звоню, и трубка на том конце поднимается только на последний гудок. Сказать, что я не перепаниковал и не передумал все ужасные мысли до того, как услышал ее голос — ничего не сказать. Так не хватало Цзыцзы с его навязчивыми предложениями покурить.       — Алло? — усталый мамин голос.       — Ты где? — тут же спрашиваю я, и получается даже немного грубо.       — На работе. Задерживают.       Она слегка запыхалась. Оставила телефон в пиджаке, что ли, и не слышала?       — Понял.       — Прости, что не написала. Должна закончить в течение часа.       На раздумья уходит одна секунда:       — Тебе такси заказать?       — Что?       — Такси до дома, — медленно повторяю я.       — Шань, — ее голос становится немного хрупким. — У нас нет на это денег.       — Я немного подзаработал, деньги есть.       — Мне неловко…       Я почти слышу, как она начинает нервно выводить круги по столешнице.       — Зато мне ловко. Я хочу, чтобы ты поужинала со мной, поэтому я закажу тебе такси. Напиши мне, как освободишься.       — Хорошо, — говорит она, и я слышу как в голосе её появляется улыбка.       Иногда, когда она вот так делала, я вспоминал детство и, как же все таки люблю, когда она улыбается.       — Я отключаюсь.       Доделываю дела на кухне, мою посуду и вытираю руки о полотенце, лежавшее у меня на плече. Всё было готово. Осьминог слегка обварен, лимонный соус для морепродуктов приготовлен и лежит в отдельной мисочке, бульон в кастрюле кипит, вбирая в себя запахи сельдерея и вкус утиной шеи, а упаковка лапши лежит на самом видном месте, чтобы как только мама напишет, закинуть ее в воду.       Молодец, Шань. Уроки по готовке из гангстерских сериалов не прошли даром. Кстати, об уроках… Если и в воскресенье мой организм поднимет меня в привычные четыре утра, надо будет ими заняться.       Захожу в ванную, чтобы собрать успевшие высохнуть вещи, а потом раскладываю их в комнате по ящикам. Чистота и порядок.       Вот только в душе нихрена не так.       Как будто внутри есть какая-то маленькая язвочка, которую если не трогать — не болит, но так и хочется...       Телефон ярко вспыхивает экраном в полумраке комнаты, на часах полдвенадцатого. Мама еще не отписалась.       Захожу в вичат, просматриваю сообщения, пролистывая экран взад-вперед.       Чжэнси жалуется на обилие домашки, Цзянь И на то, что в холодильнике снова нечего есть, Хэ Тянь его поддерживает, и они обмениваются фотками баночек лапши быстрого приготовления, которую ели на ужин.       Во-первых, какого хрена у этих богачей нечего жрать? Им, что, жопу лень оторвать от дивана и себе что-то приготовить? Деньги же есть, зайди только за продуктами… Так, ладно, я не буду писать, что думаю по этому поводу.       Во-вторых, как мне удалось так вляпаться в это? Эти ребята… Мы же были на ножах, после того, как я чуть не угробил Чжаня — но вот они уже подкармливают меня острыми баоцзы и сэндвичами, зовут куда-то с ними прошвырнуться, пожрать вместе ужин.       Ведь я же… Отброс.       «Шань, я закончила», — появляется на экране сообщение от мамы.       Заказываю ей через приложение такси и присылаю вдогонку скриншот с номером тачки водителя. Так, осталось только закинуть в кипяток лапшу.       — Уведомление о новом личном сообщении —       Хэ Тянь: @МоГуаньШань, ты знаешь, что в вичате можно видеть, кто просматривал сообщения?       Хэ Тянь: Ты не просто онлайн и игноришь. Ты все читаешь и игноришь.       Хэ Тянь: *картинка, как человек открывает гроб с вопросом «Чё игноришь?»*       Хэ Тянь: Может, ты просто не хочешь болтать в общей группе?       Мо Гуань Шань: Нет.       Мо Гуань Шань: Я просто занят.       Хэ Тянь: Но достаточно свободен, чтобы прочитать сообщения. И ответить мне~       Хэ Тянь: Хорошо.       Хэ Тянь: Чем занят?       Мо Гуань Шань: Готовлю ужин.       Помешиваю лапшу в бульоне и почему-то оставляю переписку с Тянем открытой.       Хэ Тянь: А можно в гости?       Хэ Тянь: Где ты живешь?       Мо Гуань Шань: Не твоё дело.       Мо Гуань Шань: К тому же я на тебя не рассчитывал.       Хэ Тянь: Звучит, как «возможно, в следующий раз»       Мо Гуань Шань: *смайлик закатывает глаза*       Хэ Тянь: С кем ужин? С подружкой?       Мо Гуань Шань: Ага, мама называется.       Хэ Тянь: Любишь постарше? Понимаю.       Мо Гуань Шань: Ты реально придурок.       Хэ Тянь: Голодный придурок.       Мо Гуань Шань: Как ты при всей своей мажористости умудряешься голодать?       Хэ Тянь: Потому что никто не может утолить мой голод.       Мо Гуань Шань: …       Мо Гуань Шань: Фу!       Хэ Тянь: Honi soit qui mal y pense.       Мо Гуань Шань: Ты на эльфийском заговорил?       Хэ Тянь: Мой маленький Гимли недоволен <3       Хэ Тянь: Я сказал: «грех тому, у кого дурные мысли»       Мо Гуань Шань: Я понял, умник.       Хэ Тянь: *удивленный смайлик*       Мо Гуань Шань: Придурок. Я погуглил.       Хэ Тянь: Твои ругательства в последнее время неоднозначны…       Мо Гуань Шань: Получается, ты живешь один?       Хэ Тянь: Ты сейчас на полном серьёзе спросил что-то про мою жизнь, братец Мо?       Мо Гуань Шань: Ой, да иди на хер. Можешь не отвечать.       Хэ Тянь: Да.       Хэ Тянь: Это ответ на твой вопрос.       Хэ Тянь: Я живу один.       Мо Гуань Шань: Ты сирота?       Мо Гуань Шань: Хотя при всей твоей мажористости странно бы было…       Хэ Тянь: Если только мои мертвые родители не оставили мне кучу золота в Гринготс!       Хэ Тянь: Бам!       Мо Гуань Шань: У тебя поэтому челка пол-лица закрывает?       Хэ Тянь: Ахаха       Хэ Тянь: М-м-м, купить, что ли, тележку с шоколадными лягушками Уизли за сообразительность?       Хэ Тянь: Погоди, тебе нравится, когда я убираю волосы назад?       Мо Гуань Шань: Пошел ты!       Убавляю на плите огонь, чищу куриные яйца от скорлупы, а в телефон тем временем сыпятся сообщения.       Хэ Тянь: Кстати, Сиси мог бы быть Гермионой, с его страстью к учебе, а Цзянь И — Малфоем.       Хэ Тянь: Ты умеешь играть в шахматы?       Мо Гуань Шань: Давно не практиковался.       Хэ Тянь: О-о-о! Да ты полон талантов. Мы должны сыграть, Шань!       Хэ Тянь: *запрос на игру «Шахматы»*       Мо Гуань Шань: *запрос отклонен*       Хэ Тянь: *запрос на перевод 250-юаней*       Мо Гуань Шань: *запрос отклонен*       Мо Гуань Шань: Хули ты своими бабками разбрасываешься?! *два хмурых смайлика*       Мо Гуань Шань: Я сейчас не могу. Я же сказал.       Хэ Тянь: А как же малыш Рон… Ой, то есть, Мо позволит себе конфеты Берти Боттс?       Хэ Тянь: Я просто подумал, что, может быть, так ты согласишься.       Хэ Тянь: Ведь двести пятьдесят юаней — это двести пятьдесят юаней.       Мо Гуань Шань: Ты сейчас меня процитировал?       Мо Гуань Шань: Не в этом случае.       Мо Гуань Шань: К тому же меня никогда не привлекала эта херня с козявками.       Хэ Тянь: Что, совсем?       Хэ Тянь: Даже те, что с ушной серой?       Мо Гуань Шань: …       Хэ Тянь: Хм, интересно, как бы пахла твоя амортенция?…       Хэ Тянь: Моя бы пахла твоим шампунем, или чем бы ты там ни пользовался.       Мо Гуань Шань: Ты больной? Я пользуюсь мылом. МЫЛОМ! Обычным мылом. Такое в любом супермаркете продается! У него даже запаха нет, просто химия! Купи и нюхай.       Мо Гуань Шань: Токсикоман хренов.       Хэ Тянь: Записал. Спасибо.       Хэ Тянь: А не подскажешь, в каком супермаркете?       Хэ Тянь: Ну, и, может, еще марку мыла?       Хэ Тянь: А может, я просто буду нюхать тебя?…       Мо Гуань Шань: Почему мы вообще говорим о моем мыле?       Хэ Тянь: А о чем бы ты хотел поговорить, братец Мо?       Мо Гуань Шань: Ты так и не ответил на мой вопрос.       Хэ Тянь: Это…       Хэ Тянь: У меня не очень хорошие отношения с семьей. Поэтому меня и выгнали :)       Хэ Тянь: Будешь жалеть меня, братец Мо?       Мо Гуань Шань: Такого мажористого придурка, как ты?       Мо Гуань Шань: И давно ты живешь один?       Хэ Тянь: Малыш Мо, ты под меня копаешь?       Мо Гуань Шань: Спросил, чтобы поиздеваться, что ты за столько лет готовить-то и не научился.       Мо Гуань Шань: Мне пора.       Хэ Тянь: Один год.       Хэ Тянь: Это ответ на твой вопрос.       Мо Гуань Шань: Шутку ты мне уже запорол. И я все равно ухожу.       Хэ Тянь: Через сколько освободишься?       Мо Гуань Шань: Примерно через час.       Хэ Тянь: Сыграем в шахматы потом?       Мо Гуань Шань: Тебе там совсем скучно? Иди, позанимайся своими мажористыми делами. Что вы там обычно делаете в своей Мажорляндии?       Хэ Тянь: Скупаем тележки со сладостями всяким очаровательным Рыжулям, но мой отказался.       Мо Гуань Шань: Ну, так пойди и найди себе другую жертву, кого подоставать можно.       Хэ Тянь: У тебя есть братья-близнецы?       Хэ Тянь: С близнецами у меня еще не было…       Хэ Тянь: Но если они будут похожи на тебя…       Мо Гуань Шань: Все, я тебя мьючу.       Хэ Тянь: Приятного аппетита вам с мамой <3       Хэ Тянь: И передавай от меня привет госпоже Мо.       Мо Гуань Шань: Не передам *смайлик среднего пальца*       Хэ Тянь: *средний палец* *сердечко* *средний палец*       Он опять меня цитирует?       Я резко запихиваю телефон в карман и иду в прихожую, где уже раздевается мама.       — Чем это так вкусно пахнет? — часть ее волос забавно стоит дыбом, наэлектризованная, на лице крупными буквами написано любопытство.       Довольно улыбаюсь, прислоняясь к стенке плечом и складывая руки на груди.       — У нас сегодня гангстерский ужин.       — Чего? — на секунду в голосе матери звенит сталь, лицо резко теряет краски. Я морщусь. А потом она заходит на кухню, где уже все приготовлено: еда разложена по тарелкам, закуски и соусы выставлены на стол. — Это что, тот самый рамен, приготовленный на бульоне из утиной шеи?       — Ага, — так-то лучше. — Посмотрим серию?       — Я сейчас, руки только помою       Она решительно закручивает рукава на блузке и шагает к раковине.       — Доехала без приключений?       — Ага, водитель был очень приятным.       Мама находит взглядом полотенце у меня на плече, подходит, вытирает руки и садится за стол. Я тихо хмыкаю и вешаю уже полностью мокрую тряпку на место — за ночь высохнет.       — Ва-а! Осьминоги, Шань! И пахнет, — она подносит тарелку с лапшой к носу и звучно тянет воздух. — Я сейчас поем, и выносите меня.       — Ма, не шути так.       Однако я всё же довольно улыбаюсь.       — Даже переодеваться не буду, будешь нюхать мои вонючие колготки и вонючую блузку, — она кивает вниз, на дырочки капрона на своих пальцах. Большой палец смешно торчит.       — Мне пофигу, я тоже умираю с голода.       Пока мы смотрим сериал, в чат то и дело приходят сообщения, я все время смахиваю их в сторону, раздраженно тыкая в и так не гигантский экран. Затем я, наконец, не выдерживаю и попросту мьючу все беседы в вичате.       — У тебя появились друзья? — спрашивает мама осторожно, косясь на телефон, не зная, на что наткнется: на ответы или на глухую стену. Что в сообщениях, она смотреть не станет, пока я не покажу ей сам.       — Вроде того.       Я немного раздраженно веду плечом, будто мне неприятна эта тема, но даже сам до конца не понимаю, почему.       — Пока не уверен, что могу назвать их друзьями, — уточняю я.       Мама понимающе, с надломом улыбается, и эта улыбка бьет насквозь — будто кто-то разглядывает мои раны, ковыряет пальцем, тыкает меня лицом в мою слабость… Вспышка ярости разгорается в груди, но я вовремя одумываюсь. Нет, Шань, не сегодня.       — Тебе все понравилось? — упорно смотрю только на грязные тарелки с разводами от соуса.       — Да, очень, Шань! — покорно переключается мама. — Все было невероятно вкусно. Заварить чай? Будешь?       — Да, спасибо.       Огибает стол, мимоходом потрепав меня по волосам и идет к нашему, чуть желтоватому чайнику. Дергает его за ручку, проверяя наличие воды.       — Знаешь, что у меня сегодня было? — заговорщицки начинает Синьсинь, поджигая газовую плиту и тряся в воздухе спичкой.       — Что?       — О, ты не представляешь, — она чуть опускает подбородок, и, глядя на меня исподлобья — так, как когда собиралась рассказать какую-то огромную сплетню, начинает повествование. Я расслабляюсь, чуть горблюсь, ставя локти на стол, и упихиваю свои долбанутые эмоции подальше.       Оказывается, на работе отчитали какую-то ее коллегу за курение на перерыве, также хотели уволить парня из-за татуировки. А потом начальник, не зная, к чему еще придраться, заставил ее подметать пол, потому что, когда она вошла в офис, с ее туфель посыпался песок.       — На самом деле это не с туфель, а с меня сыпалось, — смеется она вроде бы искренне, но я опускаю взгляд на торчащий из дырки палец. Мама нервно поджимает его, быстро садясь и пряча ноги под стол.       — Надо будет купить тебе новые туфли, — киваю я своим мыслям, про себя составляя список того, что давно пора было приобрести: новые колготки для мамы, и не одни, туфли обязательно, сумочку тоже, вместо той, которую она зашила недавно, но там все равно постоянно заедает молния…       — Шань! Не надо! Лучше для себя что-нибудь купи или с друзьями сходи куда-нибудь!       И мы снова заговорили об этом. Я опять веду плечом, и мама это замечает.       — Можешь их, кстати, пригласить к нам, если захочешь, — будто невзначай бросает она. — Чайник вскипел, тебе как всегда мятный?       — Супер мятный, — киваю я уже в мамину спину.       И сам себя хвалю за то, как легко упихиваются навязчивые мысли в дальний уголок сознания и получается изобразить хорошее настроение.       — Ты же потом не уснешь!       Синьсинь щелкает свистком от чайника, дергая клапан вверх, и обарачивается на меня с укором.       — Супер мятный! — бунтую я, раскачиваясь на стуле. — Хочу пить зубную пасту, а значит, я буду пить зубную пасту.       — Хорошо-хорошо, — смеется мама, доставая из верхнего ящика баночку с сушеными травами. — Я заварю тебе в отдельном чайнике.       Мы досматриваем сериал, догрызая остатки зачерствевшего утреннего кекса, который слегка разогреваем в микроволновке, но от этого он становится только черствее. Потом расходимся по своим комнатам, и какое-то время, пока чувствую бодрость от мятного чая, я копаюсь в тетрадках и разбираюсь с долгами по домашке, составляя список того, что нужно сделать.       Мо Гуань Шань: Сиси, кажется, я стал тебя понимать *изможденная рожица*       Цзянь И: Кто-то сел за уроки? Ха-ха.       Мо Гуань Шань: *множество смайликов каменных лиц с острова Пасхи*       Чжань Чженси: Понимаю *пожатие рук*       Хэ Тянь: Братец Мо, а как же партия в шахматы?       Мо Гуань Шань: Я тут умираю под тяжестью своих долгов…       Хэ Тянь: Помочь с учебой? *смайл с пошлой улыбочкой*       Цзянь И: И мне тогда помоги, лучший ученик Тянь. Мне тут как раз надо пару лекций законспектировать.       Хэ Тянь: Сам справишься~       Мо Гуань Шань: Я лучше пойду спать.       Мо Гуань Шань: Как говорится, лучше отложить на послезавтра то, что можно сделать завтра.       Мо Гуань Шань: *зевающий смайл*       Цзянь И: Послушаю невероятно мудрого Рыжика и тоже пойду на боковую.       Чжань Чжэнси: Пока-пока *подмигивание*       Цзянь И: *поцелуйчики*       — Личные сообщения —       Хэ Тянь: Ты и правда спать, Рыжуля?       Я смотрю на сообщение в шторке уведомлений, не открывая сам чат и думаю: «Как же я заебался». Отвечать Тяню не хочется, и та назойливая язвочка внутри меня, почувствовав это, неприятно задрожала и начала растягиваться, отдаваясь чесоткой куда-то под диафрагму.       К черту тебя, слышишь? Язвочка паршивая.       Беру телефон в руку. Вместо вичата твердо ставлю будильник и тянусь за зарядкой с краю от постели. Проходит минута, затем другая. Телефон назойливо вибрирует в ногах, светя в потолок диодом, потому что мне было лень снова включать мьют на беседах.       Я лежу с закрытыми глазами, чувствуя, как неоформленная тревога все нарастает внутри. Как цунами. Смотришь на эту огромную волну, которая поднимается, загибаясь краем над твоей головой и плюясь грязной пеной, и с каждой секундой она становится все больше, и больше, и больше…       На очередную вибрацию отпинываю ногой телефон. Громко стуча пятками, плетусь на кухню, где оставил на столе свои наушники, захожу в туалет, чтобы отлить. Чёртов мятный чай. Подхожу к телефону, щурюсь так, чтобы взгляд расфокусировался, и я не смог прочитать огрызки сообщений в шторке. Смахиваю их все одним махом, мьючу вичат и врубаю музыку.       Уже легче. Не настолько, чтобы уснуть, но настолько, чтобы тревожиться хотя бы на один повод меньше. Мысли глушит громкими басами, я закрываю глаза…       И так незаметно — понедельник. Ну почти незаметно, ладно. Всё это время я намеренно отвлекался, «забывая» заходить в вичат, откладывая подальше мобильник, а на работе подхватывал на лету любые просьбы тётушки, загружая голову и руки. Уроки вечером сделал процентов на восемьдесят, с негнущейся спиной, кряхтя, утром вышел из дома. К лицу будто приклеилось легко читаемое: «я не спал два дня, пожалуйста, отстаньте».       — Ша-а-ань, с тобой все в порядке? — тянет Цзыцзы, сгибаясь и опирая руки о колени, разглядывая меня, копошащегося на асфальте. Я, подъехав к нашему обычному месту, при торможении лечу вперед головой с велика, тот валится сверху, припечатывая железным остовом мне по позвоночнику.       — Блять, — встаю резко, сбрасывая с себя чертову железяку и ловя пятна перед глазами, отряхиваюсь не глядя, пока чернота застилает мне глаза. А когда обретаю зрение, по кровавым пятнам на рубашке понимаю, что при торможении об асфальт расхреначил пальцы. Колени, кажется, тоже, но не до крови. — Блять, блять, блять. Сука.       Отряхиваюсь интенсивнее, чем ещё больше пачкаю ткань.       — Йоу, — успокаивает сяо Цзыцзы, указывая на мою рубашку дымящейся сигаретой. — Это всего лишь кровь.       — Да, а это всего лишь школьная форма, и я опять получу нагоняй. Блять. Думал, хоть одна неделя начнется нормально.       — Тебе нужен никотин. И желательно пожрать. Ты завтракал?       Я поднимаю замученный взгляд на Цзыцзы, и он тихо цокает языком. Сует в мои перепачканные кровью пальцы желтый фильтр сигареты. Заботливо поджигает, прикрывая ладонью огонек, пока я затягиваюсь, отстраненно скашивая глаза на яркое пятно в пальцах.       — Это не из-за?…       — Нет, — отрезаю я, встряхнувшись. — Бабки это хорошо, а вот учеба… И ебучая домашка… — дымлю я через рот, нос и, кажется, уши. Помогает. — У тебя нет чего-то типа карандаша-пятновыводителя?       — Чё это такое?       Затягиваюсь, смотрю секунду-другую на парня и киваю сам себе.       — Ну да. Откуда у тебя.       — Так, стоп! Стоп-стоп-стоп. Скала Дуэйн Джонсон, мне не нравится, как ты выглядишь. Такими темпами завтра не будешь допущен, — ошарашивает меня сяо.       — Бля, чё?       — Давай-ка, выдохни. Возьми выходной. Ты каждый день работаешь, — Цзыцзы, ты серьезно?       — А сам-то?       Щурясь, демонстративно оглядываю парня, от растрепанной шевелюры невнятного цвета до пятнистых кроссов на худых ногах.       — Слушай, я хотя бы отдыхаю дома, а не домашку делаю, и выходные у меня есть. Ты переутомился. Если завтра придешь, то только получишь снова по роже и всё равно уйдешь без бабок. Кому это надо?       — Завтра всё будет окей, — затягиваюсь и выдыхаю дымное облако. — Понедельник просто, сам понимаешь, день тяжелый.       Цзыцзы осматривает меня, как я его раньше, с головы до ног, и как-то нехорошо щурится.       — Ну-ка, повернись.       — Зачем? — напрягаюсь я.       — Бля, делай, что я говорю, — приказывает он, понадежней зажимая сигарету зубами.       Я все же поворачиваюсь, а потом ощущаю, как Цзыцзы крепко хватает меня за плечи, втыкает колено мне в поясницу и выгибает назад. Позвоночник нещадно хрустит, и я ощущаю такой кайф, что издаю тихий вздох. В глазах даже немного проясняется, когда руки Цзыцзы исчезают с меня и я, наконец, выпрямляюсь.       — Что это было? — поворачиваюсь.       — Понравилось?       Парень ухмыляется и грязно сплевывает на землю.       — У меня как будто второе дыхание открылось, а картинка снова эйч-ди показывать стала.       Сяо смеётся. Я просто смотрю на небо, глубоко вдыхая. Хорошо.       — А теперь закрой глаза и кури.       Я прикрываю веки, дышу тихо, как на каком-нибудь сеансе медитации.       — Почувствуй, как солнце касается твоего лица, почувствуй великолепие момента, — негромко говорит Цзыцзы, прежде чем надеть на меня наушники.       «Ментор хуев», — думаю я.       Но расслабляюсь. Проваливаюсь, то ли в себя, то ли просто — куда-то…       На этот раз играет незнакомая мне песня, но точно не их группа. Я слышу мелодичный свист солиста, который плавно переходит в пение, легкий проигрыш гитары, все соединяется в какую-то идеальную гамму звуков. Смакуя, втягиваю сигаретный дым, заполняя легкие до отказа. Покачиваю головой в такт музыке. Ощущаю тепло на своем лице, сегодня и правда солнечно. О, Господь…             «Выкурил мою последнюю сигарету             Бьюсь об заклад, я обязательно сожгу себя дотла             Сожаления тяжёлым грузом висят у меня на шее             Я видел злых тварей, которые плодятся во сне             Я был там, где никому не следует бывать             Я умирал, я умирал, я умирал             О, Господь, не наказывай меня             Сегодня я совершил несколько грязных дел             Но я стараюсь быть хорошим мальчиком»       — Но я стараюсь быть… стараюсь быть… стараюсь быть… — подпеваю я, когда Цзыцзы сдергивает с меня наушники.       Я хлопаю глазами, точно очнувшись ото сна. И только потом понимаю, что на улице уже никого, кроме нас, нет.       — Мы опаздываем?       — Ну, разве что совсем чуть-чуть, — залихватски ухмыляется Цзыцзы. — Ты реально сейчас похож на труп ходячий.       — Бля, пошли быстрее, — я торопливо тушу и так почти до фильтра скуренную сигарету, высекая о бачок мусорки ворох искр, и мы несёмся ко входу для сотрудников — огромной металлической двери.       За ней голубоватый свет, от гудящих под потолком ламп, запах свежей выпечки и пыли от вытяжки, за ней сеточки для волос, стая цепких рук, гора картонных коробок, деревянных ящиков и холщевых мешков, овощей и продуктов для выкладки.       За ней мы с сяо Цзы, пытающиеся перебороть сонливость громкой музыкой в наушниках.       Когда, доработав смену, Цзыцзы выходит со мной перекурить напоследок, он поворачивается ко мне со своим «вот щас серьёзно» взглядом и припечатывает:       — Пообещай мне, нет, поклянись рукой, которой дрочишь, что отдохнешь.       — Но это… Может зависеть не совсем от меня… — тяну я, заведомо зная, что не выйдет.       — Иначе не пущу завтра на бой, — ха.       — А это тоже, если так подумать, не особо от тебя зависит… — как могу, сглаживаю неприглядное содержание.       — Не дерзи мне, — цедит сяо Цзы.       — Братан, клясться рукой, которой дрочу, не буду, но постараться обещаю. Моя рубашка до сих пор в крови, могу ей где-нибудь расписаться, — закатывая глаза, трясу перепачканным рукавом. И да, отдохнуть мне правда нужно.       Цзыцзы примирительно хлопает меня по плечу, стандартно вручая пару сигарет с собой.       — Ты в курсе, что это уже клятва на крови? Расписываться не надо, спасибо. А то ещё пятно расплывется, и ты опять будешь ныть.       — Хера с два я ныл! — трясу головой, автоматически скашивая глаза на пятна.       — Ага-ага, давай прыгай на свой байк, опоздаешь в школу.       Я прячу сигареты в рюкзак, отъезжаю на какое-то расстояние от «Кэйрстора» и два раза дзынькаю звоночком Цзы на прощанье.       Волна цунами все росла и поднималась у меня в голове — чем ближе я подкатывал к школе, тем все более угрожающе рокотало где-то за мозжечком.       С вечера субботы я намеренно игнорировал свой телефон, в том числе сообщения от Хэ Тяня, потому что у меня что-то перемкнуло в башке.       Не что-то, а кое-что конкретное, что смутно виднелось у меня в голове, но я не вглядывался туда, не позволял себе вытащить эту нагую кричащую правду на свет. Пусть там где-то вопит в дальнем углу сознания, я не хочу тебя слышать.       Язвочка, я ничего не хочу о тебе знать.       Приезжаю в школу, паркуюсь сразу правильно. Стараясь быть максимально быстрым и незаметным, мелко перебираю ногами в свой класс, — волна уже высотой в трехэтажное здание, — занимаю свое место, достаю сделанную домашку. Ещё пятнадцать минут до урока. Слишком дохуя.       — Ты норм? — косится на меня Цунь Тоу, когда я начинаю даже не слышать, а ощущать и осознавать движение толпы в коридоре.       — А чё не так? — живот скручивает, но я пытаюсь вымучать улыбку.       — У тебя туалетная бумага на лице, — приятель указывает пальцем в сторону моей щеки. — С кем подрался?       Цунь Тоу хороший парень. В его голосе не только праздное любопытство, но ещё и тревога.       — Да так. На районе, — отмахиваюсь я, и отвечая и на незаданный вопрос: — Это не Ли.       Такая открытость с моей стороны удивительна, но объясняется просто: всеми мыслями я уже не здесь — там.       Толпа совсем близко. Рокот волны в моей голове перекрывает их восторженное верещание.       — Мо. Гуань. Шань. Можно тебя на минутку? — и рокот легко превращается в мужской голос.       Я не шевелюсь, надеясь непонятно на что.       — Братан, тебя тут опять этот зовет, — отстраненно киваю куда-то в его сторону.       — Да, я слышал.       Поднимаюсь с места, выхожу в коридор на ватных ногах, становясь лицом к лицу к своей волне. На самом деле не такая высокая, может, всего сантиметров на десять повыше меня.       — Чего надо?       В глаза не смотрю, только пробегаюсь взглядом по девочкам вокруг. Они стоят чуть поодаль, и вообще делают вид, что занимаются своими делами. Но я слышу, понимаю, знаю, зачем они здесь.       — Привет?       — Привет.       — У тебя какая-то хрень на щеке, и рубашка кровью заляпана. Кто это тебя так? — слышу сталь в голосе. Жёсткие приказные нотки хорошо маскирует небрежно-ленивый тон, но они там есть.       — Не твое дело. Чё хотел?       Тянь встряхивает легонько головой, подбирается весь, даже как-то умудряется выпрямиться ещё сильнее, отчего майка на его широкой груди натягивается почти угрожающе. Думаю, я вот-вот огребу, напрягаю пресс — он часто начинает с удара коленом под дых… Но он наоборот, резко сбавляет обороты.       — Ты не отвечал на мои… на наши сообщения, я подумал, вдруг что-то случилось? Или ты передумал насчёт вторника?       Его тон… растерянный?       Что с этим делать, я не имею ни малейшего ебучего понятия. Лучше бы это был удар.       — Не передумал, — выдавливаю я. — Времени не было.       Поднимаю глаза и смотрю в чужие чернущие зрачки.       Тянь пытается понять, что у меня внутри происходит. Прыгает с одного глаза на другой, всматривается, препарирует. А я наоборот, надеюсь, что он ничего не поймет.       — Тогда завтра после школы у ворот?       Кромка волны закручивается, бурлит совсем близко, брызгает опасностью, свешивается хлопьями…       — Ага.       Мне не противно от самого себя. Мне нормально.       Тянь удивлённо наклоняет голову, всматривается в мои глаза и приподнимает одну бровь вверх.       О, нет.       Тянь выпрямляется, проводит по волосам рукой, убирая будто текущие сквозь пальцы пряди назад.       Не надо.       Тянь улыбается, какой-то легкой, почти не ублюдочной улыбкой.       Блядь.       — Хорошо, суровый Гимли. До завтра, — он чуть цепляет пальцами мою ладонь, проходя мимо. Специально.       Щелчок.       Срыв. Я слышу, как мой крик превращается в бурление, а легкие схлопываются и заполняются водой на вдохе.       О, Господь…       Я даже не понимаю, сколько простоял в коридоре, когда Тянь ушёл.       Класс уже наполнен людьми. Занятие скоро начнется. Дежурный протирает доску, и я слышу жестяной звук ведра, о которое он спотыкается, воду, которую он выжимает из тряпки, чувствую запах мела.       — Чё он хотел? — любопытно уточняет Цунь Тоу.       — Прогуляем? — даже не думаю отвечать.       Меня мутит, и кадык дёргается, стараясь протолкнуть слюну по гортани.       — Ты дурак? Урок начнется минут через пять. Учитель нас увидит.       — Ну и что?       Слышу, как дежурный выскребает на доске сегодняшнее число, приближая неизбежное.       — Бля, Шань. Он уже идёт, прижми свою задницу. Съёбем после этого урока.       — Ладно, не важно, — как говорится: «спасение утопающих — дело рук самих утопающих». — Забей.       В кабинет входит учитель, мы приветствуем его поклоном, и я, наконец, сажусь на стул.       — Сдаём домашние задания, — мужчина окидывает меня скептическим взглядом.       Дежурный отходит от доски, снова запинается о ведро. Он собирает задания у ребят, и я передаю ему свою тетрадь. Наши пальцы слегка соприкасаются.       …и меня всё же срывает. В уборную.       — Извините, учитель! Сейчас буду!       Кабинки в мальчишеском туалете — так себе. Безопасность от закрытой двери херовая, но лучше, чем ничего.       Забираюсь на толчок с ногами, задницей усаживаясь на хиленький бак, и до боли оттягиваю пряди на макушке.       Волна меня уже поглотила, так что оставалось только как-нибудь выжить.       Такое ощущение, что все стены, которые я с таким трудом выстраивал, за которыми прятался, которые стали моей броней — открыли нахуй двери. Их выбило внутрь, обломки уродливо щерятся, внутри мусор кусками, мне больно и страшно.       Я расставляю руки в стороны, стараясь ощутить хотя бы реальные стены вокруг. Хлипкая иллюзия убежища из стружек и клея.       Думаю, что мне это поможет, но нет. Не помогает.       Так, какого хуя со мной происходит?       В субботу, когда, я слушал музыку и долго не мог уснуть, безрезультатно дыша в тишину и темноту комнаты мятным чаем, мне пришла мысль, что «подрочить — это выход». Ну, сразу размякаешь, расслабляешься, нервное напряжение уходит, засыпаешь, все такое. Ага. Как же.       Сделать это, как обычно, механически, не получилось. И тогда… о-ох…       Снова тяну себя за волосы, закусываю губу, надеясь отрезвить болью.       Не помогает. Опять.       В общем, той ночью в голову полезли образы. Светлая полоска кожи, которую видно из-под задравшейся черной футболки.       И все встало, буквально встало на свои место. Заработало. Включилось. Выплеснулось мне в ладонь густым и теплым.       И бля, бля, бля.       Какой пиздец меня настиг, когда я понял.       Я повелся, как глупая школьница.       На этот кофе. На эти сообщения. На нежное поглаживание волос. На это лицо. На эти губы.       Как мало надо?!       И ведь он же это, блять, всё в шутку!       Типа, да, для него не составляет труда «общаться». Тянь же у нас социально-активный, так? Он флиртует с девушками направо и налево, я видел это кучу раз, в качестве приветствия, даже с Цзянь И… Ну, подумаешь, да? Это ведь не имеет никакого значения. Для него это всё несерьезно. Шутки, блядь.       Смешно же?       Он парень. Он ёбаная звезда школы. Он мажор. Он привык так себя вести. Он Хэ, мать его, Тянь.       А я? Кто я для него? Друг? Ага, разбежался. После одной-то беседы в вичате, после пары мимолетных разговоров в школе и десятка драк, просто ни с хуя. Ещё одна игрушка для манипулирования, удобная груша для почесывания кулаков и эго — вот, кто я для него. Он мне сразу дал это понять.       Тогда какого хрена меня угораздило так вляпаться?!       Если так будет продолжаться, он скоро заметит перемену в моем поведении, он мгновенно все поймёт.       «Ха-ха-ха, братец Мо, ты что, воспринимал мои шутки всерьёз?» — я не хочу это слышать.       О, да, Шань, и так и будет, если ты, блядь, не возьмёшь себя в руки.       Твоя сила — в умении притворяться. Скрывать свои чувства. Ты сам знаешь, что нужно делать, чтобы не попасться, да?       Школа ебучего актерского мастерства. Вы не записывались? Ой, да ладно, вам для жизни пригодится.       Я встаю с толчка, несколько раз смываю для вида, потом выхожу из кабинки и пару минут полощу лицо под ледяной водой. Рожа у меня краснющая. Какой там бриллиант Фудзи, я рубин.       Возвращаюсь в класс, всё ещё пыхтя от злости к самому себе и громко шаркая кедами. Но эта злость только помогает. Укрепляет мою решимость, цементирует защитные стены вокруг гордости и остатков самоуважения. Вокруг того, что делает меня мной.       За которые я никогда — слышишь ты меня, Хэ, паршивый ублюдок?! — никогда не пущу тебя.       — Покурим на перемене? — тихо шепчет Цунь Тоу, неловко поворачиваясь в мою сторону.       Видит, как меня колбасит. А не должен, Шань. Соберись.       — Ага, — простое слово из трех букв легче пролезает через желваки на челюсти.       И ага, Хэ, увидимся во вторник.       Нормально. Всё будет нормально.       — Чё с тобой произошло на уроке? — не выдерживает Цунь Тоу, когда мы отходим от здания школы на достаточное расстояние и закуриваем. — Тебе этот сказал что-то, что ли?       Давай, Шань, самое время попрактиковаться. Попробуй произнести это имя и не покрыться краской.       Чертова тонкокожесть рыжих.       — В пизду его, — отмахиваюсь.       Правильно, Мо Гуань Шань, тяжело в учении — тогда нахуй учение. Сразу в бой, блять. Посмотрим, как ты будешь произносить имя Хэ Тяня ему в лицо при встрече. Только постарайся не вспомнить, как выдыхал, чувственно так: «Хэ…», когда кончал.       Стремительно затягиваюсь сигаретой, чуть ли не до фильтра.       — Вау, ты где этому научился? — легко переключается Цунь Тоу. Беспроблемный, благослови, боже, его тупость, такой хороший друг.       — Жизнь научила, братан.       Спасибо никотину. Мне немного легче.       Возвращаемся аккурат ко второму уроку, и учитель просит нас в тишине-слышите-вы-на-задних-партах законспектировать несколько параграфов. Я люблю тишину, правда, и еще сильнее самостоятельную — ха-ха — работу… Но на нервяке я проголодался, и мне все чаще приходится делать усилие мышцами живота, чтобы никто не услышал, как урчит мой желудок.       Само это состояние — немые психи и злоебучий голод — напоминает тот злополучный день на лавочке. Кофе этот проклятый и сэндвич. То, как Тянь меня коснулся…       Коснется ли он так меня ещё? Хотя бы в шутку?       Так, блядь, Мо Гуань Шань, параграф, тетрадка, сосредоточься.       На обеде я первым вылетаю из класса и самыми неприметными коридорами несусь наружу, вон из этого провоцирующего клаустрофобию места. Мне нужен воздух. Мне нужно ды-ша-…       — Шань!       Я этого не слышал, нет.       — Эй, Рыжи-ик!       Ладно, это всего лишь Цзянь И. Пока рядом нет этого мудака, все нормально.       Замираю на месте, поворачиваю голову на зов, медленно и со скрипом. Сиси и Цзянь И подходят к лавочке у школы и синхронно машут мне. У блондина в руках чипсы.       — Привет, — бросаю я, подходя ближе, но упорно не смотря им в глаза.       — Что с твоей рубашкой? — Цзянь И экспрессивно тычет на кровавые пятна. — И лицом! И вообще, ты куда пропадал?!       — Был занят. Работа. Уроков ещё дохуя.       Чжэнси утвердительно кивает.       — Ты решал уже ту контрольную по математике? Можем попилить, ты сделаешь первые два…       — Так, я ещё не закончил, — обрывает Цзянь. — Ты видишь, что Рыжик у нас тут вообще-то травмирован?       — Да он вроде всегда так ходит, — пожимает флегматично плечами Чжань.       Бля, спасибо, ему за то, что он есть.       — Ага, — поддакиваю я.       Это теперь мое новое любимое слово. Три буквы, очень просто. Раньше это было слово «бля». Тоже три буквы. Оказывается, я стабилен в своих пристрастиях.       «Хуй», кстати, тоже три буквы.       Лоб покрывается испариной, она быстро высыхает на ветерке и неприятно стягивает кожу.       Чё я волнуюсь-то? Его даже рядом нет.       А в мыслях — школьный коридор, почетная девчачья стража, потребовавшее от меня неимоверных усилий «ага», и его «хорошо, суровый Гимли»…       Шань, как ты с такой тахикардией выжил вообще предыдущие годы? Или это только недавно — пару дней как — началось?       — Во вторник всё в силе? — уточняет Цзянь И с какой-то нерешительной улыбкой.       И снова:       — Ага.       Так легко и просто со всем соглашаться.       Надо забыть это чёртово слово.       — Ну, вот! — блондин радостно хлопает по плечу Чжэнси. — А ты говорил, мы его спугнули!       — Шань, разве они тебя не напугали своим количеством сообщений в чате?       — Что?       Тоже хорошее слово. Из трёх букв состоит. Вот так: «ч-т-о». И никаких воспоминаний.       — Он ещё не читал даже, — отвечает за меня Цзянь И. — Он вообще с того дня в вичат не заходил.       — Оу. Тогда, мой тебе совет, лучше не пытайся их всё прочитать. Сделай вид, что тебя только что добавили в беседу.       Киваю. Чжэнси хороший.       — Но Сиси, там шутки! Он же потом ничего не поймет!       — А мы ему перескажем, если до него не дойдет что-то. Так что на счёт контрольной по матану?       «А Сиси — Гермиона»…       Мозг, ты шутки со мной шутишь? Тебе самому смешно там? Не сварился там от количества нейронных сокращений?..       — Да, я в деле.       — Цзянь И, ты тогда бери вторую половину, а я возьму третью. Четвертую и самую сложную отдадим Тяню.       Мурашки покрывают моё тело. Это ветер. Точно он.       — Мы можем хоть в свободное — чуешь, Сиси? — время не говорить об учёбе? — блондинчик натурально воет, раскачивая друга на месте. — Рыжик, хочешь чипсы? Ты куда-то шёл? Посидишь с нами?       Уникальная способность Цзянь И: автоматная очередь вопросов, ошарашивающая противника. Не уверен, что ему реально нужны ответы.       — Да, — пожимаю плечами я, не отвечая толком ни на один вопрос. — А где Хэ?       Меня передёргивает.       «Хэ…» — напоминает мозг.       Я слежу за своей реакцией, ощущая как температура тела повышается, и стараюсь её успокоить.       Ой, кажется, Цзянь И все это время говорил что-то.       — Что?       Переспрашиваю из вежливости, и тихо радуюсь тому, что использовал свое новое любимое слово. Второе за день. Чувствую контроль над ситуацией. Все супер нормально, главное, второй раз не прослушать.       — Он тебя пошёл искать, говорю. Я ему написал, где мы.       …       Ну, согласись, Шань, это было ожидаемо.       А лучше признай — ты на это, блять, надеялся.       — А чё это за чипсы? — отчаянно ищу темы для разговора, будто мне реально пофиг на то, что к нам Тянь идёт, и на то, что он вообще меня искал. Да, мне насрать вообще. — Ни разу таких не видел.       Лучшая светская беседа в твоей жизни, Гуань Шань. Приз «спасибо, что не про погоду».       — «Принглс»-то?       — Ага-а… Ой, блять. Что-о?       — «Принглс».       Я непонимающе жму плечами. Будто я выкину деньги на такую хрень.       — Да я постоянно покупаю такие, когда мама не дома, — его глаза полны жалости к убогим, не знающим прелести чипсов. Еще один мажористый ублюдок. — Заедаю стресс.       — Ну-ка, дай-ка сюда, — протягиваю руку, требовательно шевелю пальцами.       Готовлюсь к тому, что меня пошлют, но Цзянь И непринужденно сует мне банку чипсов и я нервно начинаю перемалывать их челюстями, закидывая в рот одну-вторую-третью. Вот только нихрена не помогает. Во рту пустыня и мерзкий привкус прогорклого масла. Ещё чуть-чуть и ком от недожёванных чипсов встанет мне поперек горла.       Тогда, может, я задохнусь и умру раньше, чем опозорюсь перед Тянем? Тупая выйдет смерть, но я всерьёз рассматриваю этот вариант.       Цзянь скучающе тычет в телефон, попутно отбирая у меня одну чипсину — я нервно дергаюсь от неожиданности, он милосердно не обращает внимания. Пару раз бегло оборачивается, а потом, радостно машет воображаемым хвостом, вскакивая со своего места.       — Хэ, мы здесь! — кричит он, призывно помахивая рукой. И хвостом тоже, да. Чему он радуется вообще?       Я поднимаю глаза, и точно вижу его впервые, рассматриваю нагло и не могу перестать. Высокий, широкоплечий, вызывающий, талия тонкая, а торс такой подтянутый, что хочется проверить. Потрогать, обвести мышцы кончиками пальцев, завести руки под футболку и прочувствовать ими, что под ней есть тепло и кожа, что там живой человек… Потому что то, что я вижу сейчас, похоже больше на хуев выставочный экспонат. Манекен, чертову скульптуру. Холодную, жесткую и мертвую. Он настолько идеален, что, кажется, не существует.       Тянь сужает глаза, замечая, как я его рассматриваю, а губы расползаются в блядской ухмылочке. Чёрт.       Хочется спросить себя, как я докатился до этого? А, Мо Гуань Шань? Скала? Бриллиант Фудзи?       Но голос подает Тянь:       — Что, Шань, любуешься будущим муженьком?       Вспыхиваю раньше, чем успеваю подумать, что ответить. Но рефлексы работают за меня. Чувство опасности продирает по позвоночнику, напрягает пресс и мышцы ног — я готов и к бегству, и к драке — а рука поднимается для броска, обеспечивая повод. Хэ прилетает в плечо банкой из-под чипсов, от которой он даже не уворачивается.       — Бля, свали откуда пришёл! — но реакции нет, будто… мне с барского плеча позволяют побеситься.       Вроде веду себя как обычно. Может, внутри меня что-то и поменялось, но я могу не выпускать это наружу.       — Ты уже кушал, братец Мо? — свои нервные клетки. Ложками.       — Не твоё дело!       — Пойдете в столовую? — Хэ соизволяет заметить зрителей.       Эти идиоты, Чжань и Цзянь, синхронно смотрят в сторону и чуть ли губы трубочкой не складывают, чтобы начать непринужденно — нет — посвистывать.       Придурки.       — Можно, — оживляется Цзянь И. — Папочка Хэ угощает?       — Только если Рыжуля позволит, — говорит "папочка" и кладет голову мне на плечо.       Дыхание перехватывает, но вопить я начинаю раньше, чем успеваю подумать.       — Чё ты творишь? И с каких это пор я распоряжаюсь твоими деньгами?! — он тяжелый, теплый, он не отлипает, а одна прядка щекочет мне шею…       — Уизли, я хочу купить тебе тележку сладостей и сыграть с тобой в шахматы… А ты динамил меня два дня. Я так долго ждал, что без тебя никуда не пойду.       — Придурок. Совсем тупой, — я стучу Хэ по макушке ребром ладони, отдирая от себя. Что за идиотские причины? — Если у тебя денег куры не клюют, отдай их на благотворительность!       — А я что сейчас делаю?       — Пошёл ты! Я тебе не фонд помощи.       — А по мне так вполне. Ты уже спас меня от скуки, от одиночества, от зияющей пустоты внутри…       Прижимает руку к груди.       — Завались…       Вести себя «как обычно» было легко. Хэ вёл себя как придурок, и первыми реакциями были привычные, универсальные, уже въевшиеся в подкорку: возмутиться, ударить, накричать.       — Идём, — говорю я строго, а самого немного лихорадит. — Но деньги я тебе верну. И за тот раз тоже.       Тянь не возражает, но его снисходительный взгляд, будто на лепечущего глупости ребенка… Всё моё возмущение будто только забавляет его. И это так, блять, раздражает, что хочется его косну… Ударить!       В столовой Хэ покупает мне полноценный обед, а я ворчу, что за недоеденное — деньги возвращать не буду. Но Тянь улыбается, разваливаясь на стуле в кафетерии, смотрит этим своим «ты такой хмурый, когда смущаешься» взглядом, пока у меня недовольство замешивается с чувствами благодарности.       Ты никогда не узнаешь. Я никогда тебе не расскажу.       Пока мы едим, Тянь постоянно докладывает мне в тарелку что-то со своего подноса. Наггетс, колечко кальмара в кляре, помидорка черри, салат... Это еда, и вкусная. Перестаю ворчать раз на четвертый или пятый и молча набиваю живот горячей едой, потому что это все равно не прекращается, а перебивать Чжаня не хочется. Чжань хороший. Он рассказывает про новую видеоигру, жалуется на рекорд младшей сестры, который полночи пытался побить. Цзянь И сосредотачивает все внимание на нём, предлагая попробовать пройти игру вместе, напрашиваясь в гости, намекая, что хотел бы остаться на ночь, уговаривая еще на что-то…       Хэ кладет мне в тарелку очередной кусочек мяса, и в этот момент наши палочки пересекаются. Я смотрю на него, почти шипя от раздражения, пытаясь транслировать в его тупую башку «не надо больше, спасибо», но его импульсы, которые фонят мне в ответ, говорят только «смотри палочки пересеклись, а с утра также переплелись наши пальцы». И я злюсь еще больше, потому что это не он транслирует, а мой мозг сам себя накручивает.       — Братец Мо, а во сколько тебе на работу сегодня? — отставляя, наконец, пустую тарелку и разваливаясь ещё наглее — будто есть куда — вопрошает Тянь.       — Чего надо? — не верю я в благотворительность. Но за обед я и правда должен.       — Может быть, сходим к Сиси после уроков? Порубимся в эту новую игрушку?       Перевожу взгляд на парней. Они… не против меня в их компании?       — Можем заодно контрольную прорешать, — добавляет ответственный Чжэнси.       — Хэ, купишь чего-нибудь вкусненького? — Цзянь И в своем репертуаре.       Похоже, они уже все решили. Но почему вдруг я?       — Рыж?       Тянь легонько толкает меня коленом под столом.       — Пойдёшь?       Мурашки, которые поднимаются от места соприкосновения наших ног, достигают моей шеи, заставляя нервно передернуть плечами.       — Сегодня не смогу, — сглатываю я, отодвигая ногу. — Я обещал одному человеку.       Хмуро усмехаюсь, потому что фраза Цзыцзы про то, что я могу на него положиться, оживает в памяти.       В глазах Хэ на секунду зажигается серебряная вспышка. Или это зрение меня обманывает, потому что следом он говорит своим привычно-жеманным тоном:       — Братец Мо, трудяга-а.       — Ну, тогда сфоткай задания, как сделаешь, — вставляет Чжэнси.       — Да, Тянь, кстати, тебе придется делать четвертую часть заданий в контрольной по математике. Остальные уже заняты, — с набитым ртом сообщает Цзянь, указывая на парня палочками.       — И когда это вы всё решили?       Хэ приподнимает одну бровь, снова, «по-дружески» толкает меня коленом под столом, а я снова морожусь, отодвигаюсь, уже лелея мысль о том, что приеду после уроков домой и вырублюсь на час перед работой. Спасибо, Цзыцзы…       На уроках, после плотного обеда-то, меня клонит в сон. Я постоянно клюю носом, а потому, чтобы слегка взбодриться, иду читать сообщения в вичате. Когда-нибудь это бы все равно пришлось сделать.       В общем чате, как Чжэнси и предупреждал, ничего важного. Простой треп, шуточки, мемы… С некоторых я едва сдерживаюсь, чтобы не заржать в голос. Фотки домашнего задания, фотки обедов, всё довольно предсказуемо. Я не отвечаю им на комментарии в стиле «куда пропал Рыжий», и перехожу в чат с Хэ.       — Ох, блять… — вырывается у меня с последнего сообщения.       Пульс подскакивает.       — Что ты сказал, Мо Гуань Шань? — вкрадчиво так спрашивает учитель, сверкнув в мою сторону взглядом поверх очков.       Прячу телефон под учебник и поднимаю глаза на угрозу.       — Ничего. Простите.       — Следующим к доске пойдешь ты, — вежливость и соблюдение приличий не спасли, и я матерюсь, но уже про себя.       Подтягиваю пальцем телефон, стараясь сделать самое невозмутимое лицо, пока преподаватель палит меня от своего стола, снимаю блокировку и читаю сообщения снова.       Хэ Тянь: Ты и правда, спать, Рыжуля?       Хэ Тянь: Ты такой миленький, когда спишь, знаешь?       Хэ Тянь: *фотография Рыжего, уродливо пускающего слюни в тетрадку*       Хэ Тянь: *сердечко*       Хэ Тянь: Если не хочешь, чтобы я поставил себе эту фотку на фон рабочего стола в телефоне, лучше бы тебе ответить. Даю время до завтрашнего утра.       Хэ Тянь: Время вышло.       Хэ Тянь: *скриншот рабочего стола, с уродливой фоткой пускающего слюни Рыжего*       Хэ Тянь: Ты сегодня опять работаешь, да?       Хэ Тянь: Наверное, стоит остановиться и не писать тебе ничего, но каждый раз, как беру в руки телефон, я вспоминаю о тебе.       Хэ Тянь: На самом деле даже чаще…       Щемящее тепло разливается в груди, практически против моей воли. Трогает изнутри ребра, щекочет что-то в глубинах, будто стараясь взломать замки на моих внутренних стенах, повыть на разломе, подергивая запоры нетерпеливо, впусти меня, впусти… И я ничего не могу с этим поделать. Не могу до конца закрыться от этого ощущения. Сколько бы раз я не перечитывал написанное Тянем, столько не мог увидеть там привычный тон его шуток.       Но… Язвочка, ты только в моем воображении. Не существует тебя.       Хотя то, что последние два сообщения были отправлены в три часа ночи в понедельник — наводит на определенные мысли.       В уголке тихо заскреблось новое, неуверенное чувство, похожее на чёртову надежду. На что?!       Дверь в моем мозгу перед ней хлопнула быстрее, чем я начал строить догадки.       Пускать такие мысли? В свою голову? Ха! Да чёрта с два!       Открываться, верить в подобное — это как выворачиваться перед человеком наизнанку, будучи готовым, что тебя вышвырнут вон в любой момент и без объяснения причин. Доверять в принципе — это как дать рассмотреть каждую свою ранку, каждый свой неправильный шаг, а потом выдержать ответный взгляд, в котором будет — что? Отвращение? Жалость?       Все это слишком неустойчиво. Шатко. Страшно.       Он уже намного глубже, чем я когда-либо думал кого-то подпускать. Слишком не вовремя и… и я не уверен, что Тянь — тот человек, перед которым мне хотелось бы открываться. Перед которым это безопасно. Поэтому я ставлю дополнительные замки, запечатываю входы и выходы, закладываю окна кирпичом, чтобы самому не вырваться и внутрь никого не пустить.       На самом деле человеку никто не нужен. Мы все рождаемся в одиночестве, живем в одиночестве и умираем в одиночестве. И мне хорошо тут. Одному.       Без цунами. Без язв. Без чувств.       Для него все это по приколу, я уверен, а я свое, реальное, закопаю поглубже.       В бесцельных раздумьях я ухожу из школы, прихожу домой и, наконец-то, отключаюсь. И почти тут же, по ощущениям, подскакиваю совершенно разбитым и плетусь на подработку.       Вечером маму снова задерживают.       Она пишет мне: «Закажешь такси?»       А потом сразу же добавляет: «Если нет денег, не страшно. Доеду, как обычно, на метро».       И почему-то так гадко становится от этих сообщений.       «Прости, мам»       «Ужин на плите»       «Я спать»       И я не расстроился, нет. Просто реально очень спать хочется. Дожидаюсь её ответного сообщения:       «Хорошо, Шань, отдыхай. И прости меня»       Тебе не за что извиняться, мам.       В груди больно и пусто.       Я так и не ответил Тяню на его внезапные откровения — откровения ли? — а завтра мне придется торчать на его кухне и готовить им ужин. Притворяться, что все нормально. Но пятьсот юаней — это пятьсот юаней.       А потом бой. Пиво. Возможно, ещё какие-то легкие деньги.       И я все вынесу ради окончания дня, когда в кармане будут хрустеть мятые купюры, и я буду знать, что смогу заказать маме такси после работы и купить ей туфли, новую сумочку, колготки, что там еще…       С этой мыслью я засыпаю.