За расставаньем

      — Тихо, топотун, — шикает Еся, дверь на кухню прикрывает аккуратно, чтоб не стукнула случайно. Тёма выглядит виноватым, на это ему совести хватает. — Если Киру разбудишь, она плакать будет.       Кира плачет громко, но дело не в громкости, совсем нет. Просто Кире ещё даже не годик, Кира маленькая и даже не ходит ещё без поддержки, и когда она плачет, Есе очень хочется найти того, кто её обидел, и как-нибудь обидеть и его тоже. Папа смеётся и говорит, что планировалось, что у них будет один рыцарь и две принцессы, но старшая принцесса решила тоже податься в рыцари. Мама ему в ответ напоминает, что в их семье принцессы всегда заступаются за своих, взять хотя бы Васю. Что там с Васей, Еся не помнит, кроме того, что на папу она была ну очень обижена, но это было давно. Когда сама Еся ещё на коньках только начинала учиться кататься. Когда ей ещё четыре не исполнилось. А теперь ей вот ещё немножко и шесть будет, и Тёме уже десять, и мама с папой уже чуть больше года как поженились, и…       И Тёма высокий, прям как надо, чтобы её подхватить, потом перехватить, как им показывали на тренировке, когда она упирается обеими ступнями старательно о его ногу, выше колена, а потом поставить на кухонную столешницу. На дверцах тумб внизу куча жёлтых наклеек, которые она туда налепила, пользуясь тем, что родители против не были, и немножко розовых — розовый ей тоже нравиться начинает. На дверцах шкафчиков, которые висят на стене, ничего нет, она не дотягивается туда обычно, и Тёма тоже, но вместе они команда. Вместе они справятся. Уже справляются — она на столешнице стоит уверенно, и до всех шкафчиков достаёт.       Пункт второй их дерзкого плана: найти, где именно мама прячет печенье. В каком из шкафчиков. Много они брать не собираются всё равно, всего две или три штучки. Ей. И Тёме столько же и ещё одну сверху, он же большой, и ест хоть и не много, но всё равно больше, чем она. Мама печенье им и так выдаёт, но это не совсем то, на самом деле, когда это после еды, и уже не так лезет. А так и вкуснее наверняка будет, и просто интереснее. Совсем как приключение! Еся на секунду жмурится, представляя себе, что они так же добывали бы сгущёнку — сгущёнку она любит ещё больше, чем печенье. За сгущёнкой надо в холодильник лезть, а там встать не на что, не то что как тут, так что придется пока что смириться и довольствоваться печеньем. Еся ещё не знает слова “смириться”, правда, но важно сейчас не это. Важно то, что шуметь нельзя, а ещё то, что ещё немножко, и у них будет вкусненькое.       Босые ножки аккуратно переступают по столешнице, маленькие ручки открывают дверцу за дверцей. Еся заглядывает внутрь каждого шкафчика, разглядывает несколько секунд, чтобы быть уверенной, что там точно нет коробки с мамиными фирменными печенюшками, а не просто она не заметила, затем закрывает медленно, чтобы не стукнуть громко, но чтобы и самой не стукнуться, когда дальше пойдёт. Тёма её страхует снизу — ей слово “страховать” смешным кажется. Как будто бы он её пугал — добавлял страха вместо того, чтобы делать так, чтобы она не боялась. Когда Тёма рядом, она не боится ничего, ну или почти ничего. Она и так не пугливая, ей уже пять, даже с половиной, потому что лето уже заканчивается, а через год, может быть, она уговорит маму с папой отдать её в школу пораньше, хотя Тёма говорит, что школа — это, конечно, интересно, и нереально важно, но на льду всё-таки интереснее, хоть и устаёшь под конец дня, как будто на тебе пахали. На ней ни разу не пахали, на нём вроде бы тоже, но Еся ему верит. Он ей вроде как никогда не врал. Пару раз недоговаривал, но это понятно и объяснимо, и ругаться на него за это нет ни желания, ни смысла.       Шкафчик за шкафчиком, шаг за шагом. Тёма готов подхватить, если надо, но пока не надо, она ведь не зря тренируется вместе с ним, не зря учится держать равновесие и быть устойчивой даже в самых сложных ситуациях. Тёма подхватывает, когда она поворачивается слишком резко, когда дверь открывается — она не скрипит, не шуршит о пол, но слышно всё равно. Их не должны были поймать, но вот, пожалуйста, стоит в дверях мама, руки на груди скрещенные, одна бровь приподнята, за её спиной папа, к дверному косяку прислонившийся, взглядом их буравит. Они двое так и замирают — она, на столешнице поскользнувшаяся, чуть не упавшая, и Тёма, её поймавший, с руками вытянутыми, чтобы не дать ей рухнуть на него, да и вообще куда угодно.       – А мы тут это… — голос больше на жалобный писк похоже, и от этого Есе стыдно ещё больше.       — Печенье ищете, — понимающе кивает папа. Слишком хорошо их знает. Их обоих. — И думали, что вас не поймает никто.       – Мы тихо старались, — Тёма её на пол стаскивает легко, как будто без усилий, и за спину себе задвигает. — И вообще, мам, пап, моя идея была. Не надо Еську ругать.       — Печенья я первая захотела, — высовывается она всё равно. Ну а что, оставлять его одного в беде? У неё один брат, а не десяток сразу, чтобы выбирать, кого выгораживать, а кого оставлять на произвол судьбы и на наказание родителям. — Значит, я и виноватая.       Мама с папой переглядываются хмуро, а затем неожиданно вдруг фыркают оба и смеются так, как будто ничего смешнее давно не слышали. И не видели. И вообще будто смешнее нет ничего.       — Так вы нас разыгрывали, — Еся губки дует обиженно и за рукав Тёмы цепляется. — Я думала, вы правда рассердились.       — Ну как сказать, — мама, всё ещё улыбающаяся, мимо них проходит и печенье достаёт из того самого шкафчика, который она открыть не успела. Банку они оба провожают голодными взглядами, потому что кто вообще мог бы устоять перед этой вкуснятиной? — Нехорошо, что вы попытались печенье стащить, а не попросить. Но так уж и быть, сегодня после ужина получите на одну штучку больше. Но только если обещаете, что такого больше не повторится.       — Ладно, — вздыхает перед ней Тёма. Она кивает в подтверждение его слов, мол, так уж и быть. Это не то обещание, которое будет легко сдержать, но куда деваться? — После ужина так после ужина. Пошли, Есь.       Мама папе что-то говорит ещё, когда они уже выходят из кухни. Что-то про то, что дети все в него, сладкоежку, Еся не вдаётся — слышит только тихий, мягкий папин смех, да видит, когда они поворачиваются, чтобы в комнату войти, как папа с мамой в дверном проёме целуются, как в фильмах про принцев и принцесс. Когда-то она думала, что они как Рапунцель и Флинн. Сейчас она знает, что не видела ещё ни одного фильма или мультика, где принц и принцесса бы расстались на несколько лет, но всё равно любили друг друга, и вернулись друг к другу в итоге. Как мама с папой.       — Может быть, — говорит Тёма тихонько, к кроватке со спящей в обнимку с плюшевым котом Кирой подходя, чтобы ей одеялко поправить, — если бы они тогда не расстались, ты бы тоже, как Кируся, была знакома с папой с самого начала?       — Может быть, — соглашается Еся, рядом с ним останавливается. В его голосе как будто бы очень много грусти и сожаления. Ему ведь мамы тоже не хватало, хоть он уже и знал её, когда она уехала. — Но главное же не то, что они расстались, а то, что они встретились опять.       Когда она вырастет, думает она, ей хочется, чтобы у неё тоже был кто-то, кто будет всегда её находить. Кто-то, кто ей захочется чтобы её находил. Как папа у мамы. Потому что она знает, что они счастливы в итоге, счастливее, чем в любом мультфильме, а разве не это главное?