Пустоцвет

У него были сотни фотографий, но все они были лишь его бледным призраком. Блестящие зубы, покусывающие трепетную нижнюю губу; тень от густых ресниц, украсившая оливковый цвет щеки; глубокий морской шёлк волос, спадающих на обнаженную шею; изящный тонкий очерк носа; брови над морозными алмазами глаз, фривольные в игривых движениях, — всё это жило и дышало на фотографиях, но если бы кто-то раньше сказал Дилюку, как не хватать ему будет чужого сердцебиения и смазанного горячего дыхания на мочке уха, он давно бы разорвал все свои тысячные снимки и выбросил бы камеру, лишь бы не терять бесценные мгновения возможной близости, стараясь сохранить настоящее на потом. «Вы что, только что сфотографировали меня?» Дилюк опустил фотоаппарат, сталкиваясь взглядом с вопросом, застывшим на утончённом лице, обласканном фонарным лимонным светом. «Простите мою бестактность. Мне не хотелось вас беспокоить». «Важнее ладить с людьми, чем щёлкать затвором, — мужчина спрыгнул с перил и подошёл ближе, край чёрного пальто на мгновение взметнулся в воздух, обнажая гибкую плавность походки. — Не зря говорят, что художники — странные люди». Рагнвиндр, не найдя, что ответить, молча следил за игрой ветра в сапфировых прядях, ещё не ведая, как вскоре будет печально и безнадёжно таять в собственных желаниях и мыслях, посвящённых лишь одному человеку. «Стоило спросить разрешения, — в смуглой ладони показался портсигар, бесплотный язык огня взволновался на конце зажигалки. Мужчина закурил, с усмешкой выпуская облачко белого дыма в лицо Дилюка. — Кто знает, может, я бы согласился». Тем же вечером Рагнвиндр узнал, что звали таинственного незнакомца, так пленившего его в забытом суетливыми людьми отдалённом парке, Кэей, что происходил он из семьи иммигрантов, хотя сам рождён был уже в Германии, что любил дорогое вино, разбирался в моде и искусстве, курил почти также много, как говорил, и обладал чудесным самомнением, хоть и далёким от наглости. Через неделю Дилюк узнал и то, с какой удивительной силой чувства, совершенной выразительностью могли литься слова с его губ, как мог волновать он до спазмов в горле, какой чуткой была его наблюдательность, как хотелось прощать ему даже самые колкие шутки, как в редкие мгновения, когда он позволял себе расслабиться, тоской горели сапфировые глаза. Через месяц Рагнвиндр осознал, как губительна бывает физическая притягательность, и ощутил, какими податливыми могут быть застывшие в вечной усмешке губы, когда проводишь по ним языком в краткой передышке между поцелуями. У Кэйи были странные идеи, странные фантазии, странные мысли, и весь он был подобен загадке, удивительному шифру, который непременно хотелось разгадать. Дилюку рядом с ним казалось, будто ему снова было двенадцать, и он бежал за светом звёзд по влажной траве, ловил их блеск в теплые ладони, улыбался, смотря в темневшую даль, и мечтал, мечтал, мечтал до тех пор, пока не расцветал рассвет на веках неба. Кэйа был отражением звёзд на тёмных солёных волнах, и Рагнвиндр любил целовать его ушные раковины, словно слыша, как шумело внутри море, — его личное, безбрежное, бесконечно свободное море. Кэйе нравилось любоваться собой в объективе камеры, подбирать позы, лукаво и сладко улыбаясь, делая каждый снимок особенным, пока Дилюк ловил ракурсы и тонул в сапфировых омутах, запечатляя изгибы обнажённого тела, карминовые мягкие губы, взмах чёрных, будто мокрых, ресниц. Нередко на мгновение Рагнвиндром овладевало желание почувствовать восторг лишних глаз, показать всему миру эту томную и волнующую красоту, что трепетом охватывала сердце, но что-то внутри противоречило этому страстному порыву: он жаждал поделиться своей пьяной одержимостью также, как и хотел, чтобы никто не видел эти фотографии, за исключением его собственных глаз. Кэйа улыбался часто, и милосердный лазурный свет вечеров целовал в отражениях зеркал изящество его усмешек, пока Дилюк, завидуя лунным лучам, сквозь объектив следил за взмахами кобальтовых волос, за алым языком, облизывавшим пухлые губы, за мягкими тенями на бархате кожи и запечатлевал образ как на многочисленных фотографиях, так и на на исподе своих век. И когда Альберих в очередной раз садился подле, опуская голову на чужое плечо, и с восхищением рассматривал изображения своего обнаженного тела, Рагнвиндр не мог не теряться в изгибе блаженной улыбки: ему все казалось, что стоит только поймать её своим ртом, и на губах останутся кристаллики морской соли. Кто-то сказал бы, что весь образ Альбериха, вся его сладость движений были явной вульгарностью, развязной дешевизной, и был бы совершенно не прав. Дилюку, наблюдавшему за Кэей сквозь объектив, всегда казалось, будто тот был как кислое яблоко в карамели, присыпанное белоснежной пудровой крошкой, словно первым снегом: за морозной приторностью скрывалось что-то глубокое, едва осязаемое, но неизбежно пленительное, и в этом контрасте было восхитительное очарование, природу которого, как понял Рагнвиндр позже, разгадать было не дано никому. По началу он открывал каждое утро глаза лишь бы только сделать шаг — маленький и торопливый — к истине своего прекрасного зимнего шифра, и все пять чувств жадно и живо ловили каждое мгновение; теперь же он оказался неуклюжим ребенком, слепым, глухим и совершенно не знавшим, как вернуть восприятие того, что едва ли можно было назвать жизнью. Дилюк сел на холодной одинокой постели и рвано выдохнул, пряча лицо в ладонях. Этой ночью ему снилось, что Кэйа лежал у него на коленях, разрывая тишину легким переливом смеха, бросая взгляды снизу вверх, вольные и живые, как взмах птичьего крыла в небе, а он ощущал тепло родного тела, обнажённого и жаркого, как расплавленный шоколад, смотрел на свои бледные узловатые пальцы через кобальтовые россыпи прядей, слушал шелест ветра через любимый голос, ласково и трепетно распускал поцелуи на ключицах и холмах плеч, спускаясь к солнечному сплетению, нежно всматривался в мягкую улыбку, предназначенную ему одному. И в том сне он был счастлив. Альберих нередко спрашивал, любил ли его Дилюк, и тот, теряясь в тысячном вопросе, совершенно не понимал, какой ответ был ожидаем. Да и что можно было сказать, когда, раз встретив Кэйю в весеннем пышном парке под мокрым серебром звёзд, он стал единственным, что видел Рагнвиндр. Любовь — пошлое и блеклое слово, слишком милосердное, чтобы иметь силу описать то, что с невыносимой и методично жестокой сладостью терзало грудь. «Сколько всего мне нужно не знать о тебе, чтобы перестать обожествлять тебя?» Дилюк старался увековечить родной образ на снимках, оставить хотя бы неполный, неуклюжий след своих болезненных непонятых чувств, сохранить каждое касание, судорожный вздох, взгляд, замедленное в ухваченном прекрасном мгновении дыхание, опьяненные солёными поцелуями вечера, следы зубов на фильтрах тысяч сигарет, дрожь адамового яблока, незримые рисунки пальцами на коже, — потому что иначе умирать было страшно. Но теперь в своих руках, державших распечатанные фотографии, он видел лишь пустую и ложную мечту, не имевшую никакого смысла перед лицом самой главной потери. Кэйя знакомил Рагнвиндра со своими друзьями непременно в барах и клубах, словно проверял, готов ли был Дилюк пойти за ним туда, к чему обычно испытывал отвращение. И это было подобно муке — видеть, как любимые улыбки, томные и краткие взгляды, слова, пропитанные тягучей сладостью, достаются не ему одному. «И долго ты будешь смотреть на меня так, Люк?» «Куда вы так надолго пропали с тем парнем?» «Ох, неужели я слышу ревность? — краткий взмах бровей, уголок губ тянется вверх, растягивая на губах насмешку. — Не порть этот прекрасный вечер, Люк. На мне не написано, что я твой». И Рагнвиндр прикрывал глаза, не позволяя сорваться с языка словам о том, что он на самом деле очень хотел бы исписать всё тело Кэйи метками, явно показывающими, кому принадлежит этот совершенно непредсказуемый и странный человек. В этом была болезненная и опасная сторона свободы — той самой, безбрежно-океанской и морозной, которая притягивала Дилюка лучше любого магнита: обладающий ею не знает вечных привязанностей. Всё, что оставалось ему, это в мучительно разгоряченном порыве ловить всякий краткий изъян в ткани времени и пространства, чтобы прикоснуться хотя бы на миг: в длинное и осторожное путешествие в тени стола отправлялись бледные пальцы в исступленном поиске смуглой ладони; соприкасались колени, неловко и аккуратно, разделённые тканью брюк; и иногда с безмолвного разрешения отведённых взглядов друзей и под прикрытием темноты дальних углов бара Дилюк рвано тянулся к застывшей на губах блаженной усмешке для беглого солёного поцелуя — сворованный у моря, каким ещё он мог быть? «Никогда бы не подумал, что ты такой жадный». На это Рагнвиндр лишь мысленно усмехался: как будто он сам когда-либо мог предположить, что будет так зависим от ощущения чьей-то кожи под своими руками, что встреча взглядов будет пьянить его больше, чем бутылка белого вина, выпитая залпом. С Кэей Дилюк начал курить: он ревновал его к белесому дыму, оставлявшему смазанные поцелуи на коже, срываясь с языка, и Рагнвиндру непременно хотелось перехватить эти ядовитые касания, наполнить свои лёгкие тем, чем дышал Альберих, и ему ужасно нравилось, как проступали знакомые насмешливые черты сквозь табачные вихри. Но теперь же уже чьи-то чужие губы разделяют мятную сигарету Кэйи. «Твои фотографии изменились». Кунжутный лоск шёлковых покрывал, словно россыпь безбрежных песков, едва скрывал обнажённое тело, расслабленное в неге закатного света. Белая прядь, выбившись из сапфировой глади волос, тонула в постельных барханах. Ослепительный синтез солнца и звезды. «Правда? — вопрос сорвался с губ запоздало, задержанный самовольным падением в бездну расширенного зрачка напротив. Дилюк протянул руку, касаясь чужой щеки. — Что ж, это к лучшему». «Не когда на каждой из них лишь один я, Люк, — сухие губы у виска, словно револьвер. — Неужели тебе больше нечего снимать?». «Тебе не нравится?» «М? Как мне может это не нравится? — Кэйа усмехнулся, оборачиваясь в покрывала на греческий манер и трагично прислоняя тыльную сторону ладони к своему лбу. — Ох, как прекрасен образ мой глазами вашими, творец, — он развернул голову к Дилюку, замерев на мгновение в наигранно возвышенной позе, и легко локтём толкнул собеседника в ответ на скептически выгнутую бровь. — Но если ты хочешь стать известным фотографом, то стоит искать что-то новое. Запечатлевать жизнь во всех её проявлениях — самое главное, сам ведь говорил». Рагнвиндр поднял камеру и, быстро пролистав галерею, протянул её Кэйе. На экране в живой вольности застыла фигура, воплощение мистического переплетения восточного жара и туманных океанских волн. Обнажённые плечи в кроваво-оранжевых лучах солнца были цвета каштанового мёда, свет покоился на коже сетью бесплотных ласк. Меж тонких смуглых пальцев небрежно была зажата сигарета; её густой клубящийся дым скрывал лицо, позволяя увидеть лишь томную нежность правого глаза, обрамлённого чёрными, как сажа, ресницами. «На одном этом снимке больше жизни, чем в дюжинах плохих кадров, за которыми охотятся другие, — Дилюк прикрыл глаза, лёгкие были полны родного запаха — удушающе сладко. Он пододвинулся ближе, позволяя себе ощутить беглыми губами близость кобальтовых прядей. — Так почему мне стоит прекратить?» Непроницаемая туманная синева взгляда, терпкая и густая; дрожь прохладного дыма рассвета в ресницах. Кэйа отвернулся к стене. «Как знаешь, Люк». В своей одинокой опустевшей комнате Дилюк бросил короткий взгляд на разбитую камеру в углу комнаты — когда Альберих ушёл, он так и не смог попросить кого-то другого посмотреть в объектив. «Эй, Люк? Как там твоё заявление в Йельский университет? Уже готовишься паковать вещи?» Кэйа стоял к нему спиной, солнечная нить стекала по его лопаткам, пока юркие пальцы заплетали локоны в низкий хвост. Дилюк отложил камеру в сторону, стараясь подобрать как можно более спокойный обыденный тон. «Я решил не поступать». Солнечная нить надломилась, замерев на склоне застывшей в воздухе руки. Кэйа медленно развернулся, кунжутное покрывало зашуршало под движением его стоп. «Ты шутишь? — опасно сощуренный взгляд — градация синевы: от шелеста сапфировых сари меж горячих песков до арктической величественности айсбергов. — Только не говори мне, что решил остаток жизни провести, заполняя камеру однотипными фотографиями в этой жалкой квартирке». Дилюк отвёл глаза; восход горел в них огнём опала, сливаясь с тревожным молчанием. Он надеялся уместить в немом мгновении ответ: объяснения были слишком очевидными и от того до ужаса нелепыми. Альберих со вздохом — вовсе не тем рваным и трепетным, что привык Рагнвиндр срывать с полураскрытых губ — вновь развернулся спиной. «Плохую музу ты себе выбрал, Люк». Со временем их минуты, проведенные вместе, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Кэйа пропадал на недели, оставляя между ними расстояние в тысячи измятых тревогой голосовых сообщений, пропущенных звонков и тщетно измеренных шагами километров от баров до клубов. Дилюку не хватало его сердцебиения по ночам, сознание мутнело в приступах раскалывающей головной боли, и во снах на внутренней стороне век он видел лишь сапфировые глаза — тёмные омуты и снежные метели. Спустя бесконечные дни Альберих неизменно возвращался, окутанный странной обречённостью, ложился подле, пальцами, просвечивавшими кармином, стараясь загородить проникающее сквозь приоткрытое солнце, увлекая в протяжный поцелуй, какой-то безнадёжный и отчаянный, полный неосознанных укусов до крови, следов ногтей на мраморной бледности кожи и рваного дыхания. У них был шаблон: Кэйа задавал вопросы, Дилюк не находил на них ответа, и это негласное правило было нерушимо, и потому каждый раз Рагнвиндр лишь молча следовал за порывистыми касаниями, снедаемый тревожной печалью от того, чему только предстояло случиться. То была ночь чёрной весны, в туманных озерах вязли их ботинки, подошвами вскрывая мокрую землю и исполосанные неоном лужи, в воздухе чувствовалось смятение, горькое, дрожащее и хрустящее. То была ночь падения в отчаянность пустоты, совершенно одинокой и явственной до жути. «Прости, мне стало скучно». Ледяная дрожь вдоль напряжённого тела — натянутая струна, готовая сорваться в визге. Глаза глубокого насыщенного цвета солёной волны, разбивающейся о кромку прибрежных скал, встречались с застывшим янтарём пустого взгляда. «Неужели ты думал, что я останусь с тобой навсегда? Дилюк стоял, в заламывании пальцев скрывая груды бессмысленных и невзаимных чувств. Вот, что бывает, когда пытаешься подчинить море и бесконечную метель. «Тебе пора повзрослеть, Люк». Кэйя молчал, пока Дилюк непривычно и неестественно яростно и жадно целовал его в уголок плотно сжатых губ — никакой соли, лишь ледяные ожоги инея, — в мочку уха, в линию волос, в атлас оливкового виска, в прикрытые дрожью ресниц веки, в острые точёные скулы, ловил смуглые пальцы своими, узловатыми и бледными, отчаянно готовый подарить всё — своё сердце, тело, внутренности — этому так и оставшемуся неразгаданным человеку, пустившему трещину через его жизнь. «Хватит». Дилюк с болезненным содроганием в жилах, с туманным рассудком оставлял укусы и мазки жаркого бессвязного шёпота на оливковой коже, зацеловывая до багровых отметин изгиб шеи, проникая руками за ворот призывно расстёгнутой наполовину рубашки, теряясь в несовершенных касаниях, ещё сильнее раздражавших ноющее сердце. «Ты меня слышишь?! Хватит!» Кэйа попытался дёрнуться в сторону, ладонями упираясь в чужую грудь, отводя взгляд, пряча лицо в повороте головы. Дилюк хватался за него, как за последнюю соломинку, преступную манящую мечту. «Отпусти меня!». Пощёчина наотмашь. Руки безвольно вдоль тела — невыносимое бессилие. «Прощай, Люк. Надеюсь, ты достигнешь своей мечты». Рагнвиндр был уверен: о том, что в тени так и не смог разглядеть выражение чужого лица, он будет жалеть до конца жизни. Достигать ему было нечего: та самая мечта, в охоту за которой отправлял его Кэйа, пропала из поля зрения той же ночью вместе с туманным силуэтом, океанской свободой и волей бесконечных метелей. Тогда Дилюк вернулся домой лишь под утро — бродил в бреду мокрой ночной мглы, словно незрячий, без цели и единой мысли. Не найдя сил дойти до кровати, он опустился на холодный пол прихожей, роняя голову в колыбель дрожащих ладоней. Потеряв море, теперь он был заперт в аквариуме, внутри которого пространство было непоколебимостью стоячей воды, а время — вибрацией стекла. «Все в порядке. Утром станет легче». Но рассветное солнце оказалось резиновым. Дилюк искал Кэйю в тысячах незнакомых лиц, в неоновых бликах баров, в тени деревьев, тянувших свои ветви над их любимыми местами встреч, отправлял бессчетные сообщения, звонил и терялся в справочниках, стараясь ухватиться за имена тех, о ком рассказывал Альберих и с кем здоровался, разделяя за столами пабов очередной бокал, но Кэйа пропал бесследно, словно его никогда и не было: никто не знал, где он, куда мог уйти и зачем. В редких попытках вернуться к фотографии Дилюк отчаянно надеялся вернуть тот трепет перед щелчком затвора, то блаженное чувство охотника, расставившего силки, чтобы поймать верный момент, но все его снимки уже давно преклонили колени перед единственным утерянным образом, и Рагнвиндр возненавидел их за то, что не мог протянуть сквозь них руку и коснуться своей мечты, воплощённой во взгляде сапфировых глаз. Это был рубеж. Все, что он любил, было безнадёжно утрачено. Дилюк поднялся с кровати, подошёл к настенному календарю, отмечать дни в котором они с Кэей раньше вечно забывали, и зачеркнул алое острое число слабым нажатием ручки. За окном зачинался триста одиннадцатый рассвет без моря.