За час до рассвета

      Спросите, почему Казуха согласился на такую авантюру и он ни за что не ответит.       Здесь повсюду слышны голоса: перешептывающихся деревьев, рвано завывающего где-то над головой ветра, гудящих в траве насекомых. Кажется, и самой горе было что сказать, но она упрямо и величественно молчала.       — Ничего себе, — звучит наконец голос, единственно Казухе знакомый. Живой, человеческий. Тёплый, как апрельский вечер, мягкий, как цветок хлопка.       — Я больше не буду тебе потакать. — Вздохнул Казуха, следуя примеру Томо и усаживаясь на каменные ступени. — Было безумием отправиться сюда.       — Через несколько часов наступит лето. Разве не здорово встретить первый июньский рассвет в таком месте?       Да, возможно именно из-за способности Томо говорить о таких обыденных вещах, как первый день лета или рассвет в горах, с искренним восторгом, Казуха и согласился бросить все дела и за полчаса собраться в аэропорт, взяв билеты на ближайший рейс в Китай. И вот теперь они вдвоём героически уже который час поднимались по крутому серпантину.       Казуха усмехается, роняя голову на сложенные руки. Прикрывает сонные глаза и выравнивает дыхание. Горло и лёгкие выжигаются горным холодным воздухом кажется что дотла.       На плечи ложится что-то мягкое, заставляя вздрогнуть от неожиданности.       — Замёрзнешь и заболеешь, если будем рассиживаться, — торопится сказать Томо, аккуратно разглаживая край шарфа на плече Казухи двумя пальцами. — Нужно успеть преодолеть все ступени до первых лучей.       Казуха лениво запрокидывает назад голову и открывает глаза — небо расплывается предрассветной синей гуашью с оранжевыми разводами, а оставшиеся из звёзд подмигивают на прощание перед тем, как исчезнуть до наступления новой ночи.       Здесь красиво и спокойно, как и положено священному месту. Казуха выпрямляется, ищет своим взглядом чужой, затем хватается за протянутую ладонь и поднимается на ноги. Стирает рукавом пыль со штанов и поправляет съехавший набок шарф.       Девятьсот девяносто девять ступеней и правда могут приблизить вас к Богу, если вы обычный офисный работник и не знаете, что такое беговая дорожка хотя бы пару раз в неделю. Правда неясно, как можно получить хоть что-то похожее на просветление благодаря пылающим мышцам ног и вспотевшей спине.       Томо будто вовсе не думает ни о священности места, куда они приехали: ни о его истории, ни об одной легенде, связанной с этой дорогой. Он опережает Казуху на пару ступеней — Казуха в свою очередь убеждён, что вина лежит на их разнице в росте, ведь Томо его почти на голову выше, ноги у него длиннее, а значит и шаги шире, — и ведёт бесконечный рассказ о местах, куда им следует отправиться в следующий раз. Иногда он взволнованно трёт лоб и останавливается, шумно выдыхая. Тогда Казуха торопится с ним поравняться и они продолжают идти рядом до тех пор, пока Томо вновь его не обгонит.       Спустя несколько сотен ступеней Казуха зло сжимает челюсть и чувствует, как по виску стекает капелька пота. Внезапно шарф мерещится удавкой и он рывком стаскивает его, закрывая глаза и пытаясь наполнить лёгкие кислородом.       — Устал? — На выдохе спрашивает Томо, улыбаясь.       Казуха небрежно отмахивается и в этот момент его стопа соскальзывает со ступени. Томо делает рывок вперёд, выставляя перед собой руку, не позволяя Казухе упасть на колено. Было бы действительно неприятно разодрать себе кожу до крови или того хуже — испортить новые брюки.       — Кажется, действительно устал. — нехотя соглашается Казуха и позволяет себе повиснуть на плече Томо, вернув ему шарф.       — Мы уже почти на месте.       — Ещё… пару секунд.       Ветровка Томо шелестит под пальцами, вишнёвый шарф, небрежно повисший на плече, едва ощутимо пахнет хвоей и чужое сбивчивое дыхание дает понять, что Казуха не единственный, кто находится на грани своих возможностей.       — Смотри, Казуха.       Он поднимает голову. Смотрит сначала в лицо Томо, потом, отстранившись, прослеживает за чужим взглядом и замирает.       Быть может, именно это и зовут просветлением: когда видишь, как облака опускаются так низко, что начинает казаться, если сейчас к ним подбежать — получится потрогать руками.       Тома касается своим локтём локтя Казухи, едва разборчиво что-то бормочет. Зовёт за собой, наверное.       Пришлось постараться, чтобы отскрести свой взгляд от облаков, лениво растянувшихся между деревьями, от почерневших на фоне предрассветного неба гор.       Еще сильнее пришлось постараться, чтобы убедить тело в том, что оно не наполнено желанием рухнуть прямо здесь, что у него всё ещё есть колени и они в состоянии сгибаться.       Он смотрит в спину Томо и делает решительный шаг.       За час до рассвета Казуха наконец понимает, что вся эта аэропортная суматоха и почти что побег из дома никакое не потакание безумным идеям Томо, а его собственное желание.       Когда они преодолевают последнюю ступень, Томо победно вскидывает кулак в воздух и сипло смеётся:       — Я выиграл.       Поразительно, сколько может быть сил у человека, раз после всего пути Томо в состоянии шевелить языком. Казуха тихо ухмыляется, но соглашаться с собственным поражением вслух не намерен. Да и сил на препирательства совсем не осталось.       Первые лучи солнца ложатся на кроны деревьев, прорезавшись между плотных облаков, задевают вишневый шарф Томо, от чего тот перестает казаться настолько выцветшим.       — Давай сюда фотоаппарат, — Казуха тянет руки.       Томо оборачивается, подходит чуть ближе, неловко копошится с замком потрепанного чехла. Протягивает увесистую камеру Казухе и остается стоять рядом.       У него на лице цветущее счастье, алеющие щёки и линия прикосновений утренних лучей. За спиной — Небесные врата, через которые тянется облако вверх и на фоне которых Томо кажется совсем крошечным.       Трудно представить что-то, что заслуживает быть запечатленным больше чем это. Казуха, по крайней мере, не может.       Затвор щёлкает пару раз прежде чем Казуха отвлекается. Оглядевшись по сторонам, он ловит себя на ощущении, сродни дежавю.       Будто он здесь уже когда-то был. Будто уже трогал пальцами облака и смотрел, как настойчиво пробиваются сквозь них солнечные лучи.       Он косится на беспечно насвистывающего какую-то мелодию себе под нос Томо, вокруг которого даже воздух будто искрится. В голове тут же возникает яркая, просящая её заметить мысль: кажется, что именно Томо здесь не хватало в прошлый раз для полноты картины — картины, на которую Казуха готов смотреть вечность.