скол

Куникудзуши тихий. Мона не улавливает шагов босых пят по скрипящему полу, никогда не слышит его вдохов и выдохов, как близко бы ни стояла. Куникузуши бесшумный. Молчаливый, говорит мало и редко — так же тихо, как существует. Мона расчёсывает его едва просохшие волосы деревянным гребнем, пропускает пальцы сквозь тёмные пряди — на ощупь слишком приятные, слишком лёгкие, слишком искусственные. Куникудзуши нравится её деревянный гребень. Он трогает резные узоры, проводит по зубьям — один крайний сколот. — Не избавишься? — спрашивает он, поднимая ладони с вещью — показывает дефект. — Нет. Я всё ещё могу им расчёсываться, так зачем? Куникудзуши оставляет гребень на полке, но каждый день к нему возвращается. Рассматривает, как в первый раз: трогает резные узоры, проводит по зубьям — один крайний сколот. Волосы у него длинные, чёрные, как ночь в грозу, тонкие. Мона не завязывает их даже шелковыми лентами — заломятся. Куникудзуши расплетает банты и снимает с хвостов позолоченные украшения. Уже её пряди текут по его ладоням тёмной рекой — всегда чуть влажные и блестящие, как море под луной. Мона складывает их на плечо и расчёсывает пальцами, выдыхая усталость. Рассказывает ему о жизни. О человеческой жизни, о небе, о звёздах. — Не думай о Богах, — она гладит его по щеке и поправляет ворот синей юкаты, — Ты им не принадлежишь. Куникудзуши был создан, чтобы им пользовались. — Те, у кого есть имя, принадлежат лишь сами себе. Мона не пользуется. Он сам берётся за её волосы, сам их расчёсывает, сам расплетает колтуны. У неё вспоротая ранами кожа, бессонные глаза и старая остроконечная шляпа. Куникудзуши проводит по рези на плечах, как по узорам на деревянном гребне. — Ты испорчена, — в его глазах чистая горечь. — Немного. Стоит найти мазь. Он окунает пальцы в баночку и выскабливает нечто склизкое и терпко пахнущее. Мона вздрагивает, когда чувствует холод и лёгкое жжение. — Не бойся, Куникудзуши. Для человеческих тел это нормально, — успокаивает его и привычно касается щеки. Она дует на собственные сбитые костяшки, потирает затёкшее запястье. Комната пропитана терпко-холодным запахом трав и восточного чая, пыль ярко светится в солнечном свете и оседает на дне лёгких. Он вдыхает все эти запахи и начинает чувствовать их уже в ней, в её коже с одеждой, в конце-концов — в себе. Куникудзуши держит её за руку, когда она вновь собирается уйти и вернуться испорченной. В кукольных глазах — чистая горечь, отражение утреннего света и пыли. Мона смаргивает удивление, косит взгляд на дверь, возвращает к нему — он больше ничего не говорит, но хватка не слабеет. Мона остаётся. Куникудзуши стоит вплотную, держит ладони на её спине и слушает, как сердце стучит по рёбрам. Завораживающий звук, который она никогда в нём не слышала. Он бессердечный. Такой чистый, такой пустой. Мона касается его лица, заправляет длинную прядь за ухо и целует фарфоровую щёку. — Если у тебя нет сердца, то я поделюсь с тобой своим. Его изящная ладонь ложится ей на грудь. Мерные удары проходят насквозь — через мышцы, кости, кожу, через его руку. — Теперь моё тоже? — Да, теперь твоё. Куникудзуши закрывает глаза и впервые не напуган возникшей тьмой. Мона прижимает к себе и живым теплом греет глиняные конечности, пропускает волосы сквозь пальцы и касается губами щеки. — Ты испорчена, — повторяет он, обводя пальцами заживающие рубцы на плечах. — Всегда буду, Куникудзуши. Если болит, значит, я всё ещё жива. В его кукольных глазах чистая горечь. Мона замечает, что ему больше нравятся сломанные вещи: чашка со сколом, деревянный гребень, её исписанные шрамами руки и синяки под глазами. Куникудзуши целует её в тёплую щёку.