Канзаши

Август вышел жаркий, влажный, и оттого совсем тяжёлый для жителей степной деревни. Рядом было озеро, и все старики (а в деревне никто, кроме стариков с детьми, и не жил) день ото дня глядели, не начала ли цвести вода. Хоть с годами озеро и обмельчало настолько, что выше живота не окунёшься, и с приходом нового правительства промышленные отходы тщательно сортировались и вычищались, оно всё ещё цвело. От планктона ли, от водорослей — никто не разбирался; только члены совета жильцов ежегодно сдавали в лабораторию образцы воды, чтобы наверняка знать, что та не отравлена и испарения не причинят вреда. Маленькая старушка, переехавшая в деревню ещё во времена горбатого юношества, постоянно появлялась на деревянном помосте: то глядела на ребёнка, работающего в саду, то подходила к курящему старику, то просто проходила мимо, потому что через веранду лежал путь к пристройке с современной кухней. Обычно старушка предпочитала привычную печь камадо, но летом пользоваться печью в помещении, где сидит ребёнок — это неправильно и вредно для здоровья. Говоря честно, она просто боялась, что внучка, надышавшись горячим воздухом, начнёт курить, как когда-то начал курить её муж. Она вспоминала, что самый тяжёлый период в их семье начался сразу после того, как Ёшихиро стал приносить в дом пачки дешёвых самокруток, раскуривать их прямо в доме, лёжа на татами, пить бутылками саке и много ругаться. Девятнадцатилетней девушке с младенцем на руках было тяжело стоять подле супруга, одной рукой поддерживать крошечную Сору, а второй подливать ему рисовую водку из пиалы — сам он тогда наливать категорически не хотел, потому что считал это её обязанностью. Слава богу время шло, муж сменил работу, перешёл на слабо пахнущие женские сигареты, бросил пить — и женщина так тогда радовалась, что упустила момент, когда тринадцатилетняя дочь стала подворовывать отцовские сигареты. Ёшихиро, всякий раз замечая пропажу, садил её напротив, говорил: — Была бы пацаном, стёганной бы ходила, синяя вся была бы, дура, — а потом спускал ей это с рук, потому что, действительно, девочка, а не мальчик. Спустил он ей с рук и поступление на другом конце страны, и брошенную учёбу, и замужество, но когда Сора забеременела, он решил, что дальше пускать всё на самотёк нельзя. Решил, и не прогадал: у Соры были слабые лёгкие, тяжёлые роды, опухоль в головном мозге и муж-гуляка, бросивший ребёнка сразу после смерти жены. Сору хоронили на седьмой день после рождения Нобары. — Ба-а-а! Я закончила, ещё что-нибудь нужно? — девочка размазывает по лицу грязь, пачкает даже панамку, машет старушке совочком. Та довольно кивает, хочет поручить девочке ещё что-то, но дедушка в игривой манере перебивает: — Кто-то полюбил работу руками? Так давай я дам тебе стамеску, мне как раз нужно паре деревяшек глазки выколоть! Нобара — ребёнок не самый трудолюбивый, и бабушке предлагала помощь вежливости ради, ба-чан ведь божий одуванчик, не будет заставлять её работать, а даже если и попросит, то не обидится, если Нобара что-то не сделает. С дедом же всё иначе, и пусть прямо он никогда не говорил ей, что чем-то недоволен, девочка всё равно чувствовала, что невыполненное обещание, данное ему, обернётся катастрофой. Предложенная стамеска не вызывала ничего, кроме ноющего зуда в руках, будто она уже взяла ту в руки и успела устать. — Нет, я иду гулять! — Нобара морщится, когда старика пробивает на крякающий кашель, несётся со всех ног к уличному крану, сбрасывает сандалии, моет лицо и руки, вытирается насухо предложенным бабушкой полотенцем. Девочка натягивает носки, удобные тряпичные кроссовки, берёт мяч и уходит, аккуратно притворяя ворота. На всю деревню у них одно место для развлечения — площадка с современными горками, мягким напольным покрытием, тренажёрами-канатами для ребят постарше. Естественно, весь молодняк собирался именно тут, и если в обычное время можно было как-то протолкнуться, договориться, в какой очерёдности они будут кататься на качелях, то летом, когда деревня полна приезжих детей, за площадку ведётся самая настоящая битва. Нобара не любила драться, дерутся только дураки и мальчишки (ни тех, ни других девочка не жаловала), и вместо того, чтобы идти прямо на площадку, она заходит за неё, чтобы поиграть с Микото-чан — приезжей девочкой, с которой они видятся только летом — и Юки-чан, с которой они сидят за одной партой круглый год. — Через месяц в школу, — вместо приветствия говорит Микото-чан, уныло ковыряя ногти. — Ты чего, каникулы только начались, ба говорит, что она в детстве столько не отдыхала, как мы сейчас, — последнее предложение Юки говорит тише, и во взгляде её укор: Юки любит свою бабушку и слушает её во всём и во всём соглашается. Хотя ба-чан у подруги явно круче джи-чана, она даже пиццу готовит ей по выходным! Нобара останавливается рядом, кивком здоровается, не спешит поддерживать разговор — вместо этого подкидывает мяч двумя ладонями и отбивает по-волейбольному: снизу и сцепленными руками. Повторяет так несколько раз, пока мяч не падает и отвлекшиеся девочки не присоединяются к ней. Они играют в «съедобно-несъедобно» и тридцать минут говорят о ремонте у бабушки Микото, а потом сама Микото, что-то вспомнив, ойкает и тут же делится мыслями с ними: — У нас по соседству такой дом красивый построили, давайте покажу! Его полгода назад начали строить, сейчас там такая красота, пойдёмте! Нобара и Юки, конечно, знали об этом доме: большой, красивый, с высокими ступеньками, совсем такой, какие они видели в аниме — на стенах даже трещин не видно, — но всё равно пошли на него посмотреть, потому что стоять на одном месте скучно, дом этот они видели только мельком, не находя времени вдоволь наглядеться, да и Микото была очень рада, когда они согласились. Девочки идут быстро, хватая друг друга за руки, весело переговариваясь, и через семь минут оказываются у того самого дома. Нобаре он нравится, она и сама бы в нём жила — каково было бы вставать утром, зная, что живёшь в таком большом доме? Или бежать есть завтрак на кухню с окнами, а не фусума? А уроки будет интересней учить за большим письменным столом? Был бы у неё такой дом, если бы мама была жива? — Надеюсь, наши соседи обеднеют, когда переедут. Микото смотрела неотрывно, говорила безлично, Юки улыбалась, находя в словах подруги что-то забавное. — Ага! Раз такие богатые и собираются тут жить, то они уже беднеют! Бабушка как-то называла это слово — бакронство, кажется. Кугисаки чувствовала себя странно. Почему это новые соседи должны беднеть и бак, — боже, и как Юки-чан это только выговорила? — бакронтиться? Девочка хотела бы подружиться с соседями или их детьми, чтобы иметь возможность приходить сюда — может, соседи в таком большом доме заведут себе кошку или даже собаку, и может у них поместится бассейн. И, возможно, у них будет большой телевизор и новый компьютер, такой, какие только в её любимой дораме про супергероиню из Токио. Нобара молчит. Всегда, когда чего-то не знает, она молчит: бабушка не любит, когда она задаёт вопросы, а дедушка не отвечает на них. Кажется, подруги тоже не будут рады, если Кугисаки спросит у них про соседей — вдруг, они знают о них что-то такое плохое, о чём ей самой неизвестно или причины ещё более странные и непонятные, ничего не проясняющие? Юки тычет острым локотком Нобаре в бок, стискивает её ладонь и шёпотом быстро-быстро проговаривает: — А давайте внутрь пойдём? Микото закрывает рот двумя ладонями, когда удивлённо охает. Перспектива нависает грозовой тучей: на участке и охранника нет, и окно рядом с дверью приоткрыто, и наказывать их никто не будет, если не узнает. Кугисаки неожиданно стыдно и страшно до дрожащих колен; идти в чужой дом неправильно, если тебя никто не приглашает и никто не ждёт. Её уже тянут за руку, и девочка понимает, что не может сопротивляться — точно не Юки, с которой сидит за одной партой, и точно не красавице Микото, скрашивающей каждое её лето. Кугисаки кажется, что она задыхается, но умереть от удушья прямо тут будет гораздо менее стыдно, чем зайти в чужой дом — и она позволяет себе паниковать. Вдруг, пытка прекращается, и её отпускают сразу же, как слышится окрик: — Кото-тян, вы ещё долго? Бабушка Микото, ласково поглядывающая на них, казалась Нобаре спасительницей, и она готова была броситься к старушке рассказывать, что они хотели сделать, получить наказание и выговор — что угодно, лишь бы не ощущать это снова, избавиться от гнетущего чувства. Микото что-то говорила о том, что они все проголодались, и бабушка, мигом отвлекшись, пригласила их домой. Нобара вежливо отказалась, но уйти сразу у неё не получилось — пришлось подождать, пока ей не вынесут передачку для дедушки. Тогда, раскланявшись, она забрала холщёвый мешочек и побрела домой. До дома было недалеко, но она всё же умудрилась извозить сумку в грязи и устать, поэтому, наткнувшись на запертую изнутри калитку, выругалась. Не так, как ругается дедушка, но слова были грубыми, поэтому она тут же оглянулась, чтобы удостовериться, что никто её не услышал. Кугисаки посмотрела на грязную сумку и кинула её через плетёный забор, а затем просунула руку между прутьев, чтобы отпереть калитку изнутри, но до щеколды она дотянуться не смогла. Долго мучиться не пришлось: дедушка заметил её через окно пристройки и вышел на улицу, поправляя простое синее хаори. — Гулять сегодня ещё будешь? — Не буду. Старик кивает, запускает внутрь, и Кугисаки пялится то на деда, то на калитку. Тот, вероятно заинтригованный странным поведением девочки, спрашивает: — Что-то случилось, ребёнок? — Совсем нет. Тебе передали, вот, — показывает она на мешок, и старик выплёвывает ругательство, просит её относиться к вещам бережней, но, заметив, что его не слушают, шутливыми тычками подгоняет внучку к пристройке, и та, улыбаясь, думает, что пока не будет гулять с Микото.