Оставил копию

      Она пришла домой вся уставшая и выжатая, как лимон. Голова не могла мыслить трезво, а тело изнывающе сводилось к бесконтрольным судорогам, которые Алёна уже давно не чувствовала. У неё было одно единственное желание — залечь в спячку на несколько месяцев и, наконец, отоспаться за минувшие дни, недели, месяцы, а может даже года... Хотя нет. Было ещё одно желание.       Жгучее и острое.       Но если первое можно было воплотить, то второе было лишь пустой детской мечтой. Далёкой и несбыточной мечтой.       Рыжеволосая обессиленно упала на двухместную постель, целиком и полностью отдаваясь своим эмоциям, которые давно уже стоят в очереди по важности.       — Как же мне тебя не хватает, кто бы знал.       Дрожащими губами прошептала она и послышался детский всхлип. Слеза медленно, щекоча, покатилась по её щеке и упала на подушку, которая в свою очередь впитала в себя её. Почему подушка не может впитать в себя и боль урождённой Рыжовой? Алёна не хочет чувствовать её. Она устала от неё, ведь... Такую боль она ещё никогда не чувствовала, отчего теперь метается в безвыходном лабиринте, в поисках лекарства от этой хандры, которая затянулась слишком надолго. И этот осадок преследует её на протяжении не одного года. День за днём.       Сначала серое и скучное утро, которое перестало как-либо меняться на протяжении пяти долгих и мучительных лет, потом грузный день, где она работает, не покладая рук, и вечер... Мрачный вечер — время, когда к ней приходят они — Всадники своеобразного Апокалипсиса. Они не дают Алёне покоя, терзают её душу и, и без того израненное, сердце, которое когда-то жило, а не выживало. Она забыла, как жить. Давно забыла. В ней давно угас тот огонь жизни, страсти и беспечности, который лишь изредка загорается вновь. Но ненадолго, ведь они не дремлют.       Алёна с неистовой силой сжимает свою подушку и прижимается лицом к ней, горя желанием испустить последний вздох. Но ей нельзя. Она обещала продолжать жить, она обещала... К чёрту все обещания, когда ты разбит!... Разбит в пух и прах...

«— Ничтожество!» «— Строит из себя страдалицу!» «— Сама виновата!»

      С её уст срывается всхлип, который никак не удалось сдержать в себе. Ткань мягкой подушки стала насквозь мокрой от горьких слёз рыжеволосой. Зубы её стиснуты до противного скрипа и, казалось, вот-вот треснут под напором вынужденной силы.       Нет. Ей нельзя доходить до нервного срыва, как сильно ей этого ни хотелось бы.       Она кусает дрожащие и пострескавшиеся на морозе губы до крови, хватается за свои ярко-рыжие, даже огненные, волосы и пытается выдрать их с корнями. Языком она слизывает капли крови с уст, продолжая кусать их, чтобы ненароком не издать жалкого всхлипа. По лицу её текут безудержные слёзы, но она и не пытается остановить их поток. Бесполезно.       К горлу поступила чья-то костлявая, совсем тоненькая, рука, которая начала сжимать его с невероятной силой. Воздух медленно перестал поступать в лёгкие, а внутри тела Алёны образовалась язва, которая разъедает её изнутри своей кислотой. Эта кислота так похожа на серную — она съедает тебя, не оставляя после себя ничего. Полное уничтожение улик.       В глотке пересохло, зубы жутко скрепят, а с губ Алёны капают алые капельки, оставляя яркие следы на белоснежной ткани постельного белья. Она не хочет продолжать это, но остановиться она больше никогда не сможет. Эти осколки всегда будут ходить вслед за ней, точно тень. Воспоминания прошлого преследуют её везде. И если они не достали её днём, то ночью спуска они точно не дадут. Уж кому, как ни рыжеволосой, знать, каково это — когда тебя всю трясёт от непредвиденных конвульсий, ты хочешь кричать, но не можешь. Не должен. Тебе нельзя кричать.       Рука сильнее сжимает её горло, но не слишком, убивая свою жертву медленно и мучительно.       Алёна хочет кричать. Кричать громко. До разрыва аорты. Хочется, наконец, вылить все накопившееся за долгие годы страдания и перестать чувствовать эту грязь внутри себя, которая разъедает частички внутренних органов, кожу, создавая ещё больше пустоты внутри рыжеволосой.       Ей холодно. Но окна наглухо заперты, ровно как и двери. Сквозняка нет. Или есть?       Сквозняк внутри неё. Этот лютый холод пронизывает её до костей, заполняет их и заставляет Алёну извиваться под вынужденным и нежеланным напором его ласк.       Её тело выгибается, бьётся в страшной агонии, словно в неё вселился демон. Будто внутри неё живут человечки, которые буровят её многочисленными кирками, жгут своими кострами.       Этим бесенятам весело. А ей нет. Ведь не они испытывают эту безжалостную му́ку, которая забирает из рыжеволосой кусочек жизни каждый вечер. Каждый вечер она становится менее осязаемой. Она словно просвечивает, пропускает сквозь себя лучи солнца, которые в последнее время особенно палящие. Они уже не доставляют ей былого озорства или даже радости. Нет. Они только раздражают Алёну этой назойливой яркостью, которую отняли у неё же.       На грудь упал уже знакомый десяти-тонный камень, подавляющий всякую волю Алёны и берущий всё под свой тотальный контроль. Он содействует своим соратникам, которые изо дня в день высасывают из урождённой Рыжовой её жизнь. Всю без остатка, оставляя после себя только это вязкое и, казалось, необоснованное обязательство выживания.       — Мамочка, — от звучания этого нежного детского голоска все тучи над головой Алёны рассеиваются, а печали, скорби и страдания отпускают её. Рука медленно сползает с её горла, а с груди падает грузный камень, мешающий свободно дышать. Дышать в полную грудь. — Тебе больно?       — Солнышко, всё в порядке. — Женщина вытерла с лица все признаки на добровольное и осознанное причинение себе физической боли и ласково подозвала к себе своё чадо. — Я разбудила тебя?       Ребёнок отрицательно покачал головой, с большой охотой подходя к матери, которая начала поглаживать его своими нежными и такими родным руками.       — Мамочка, почему ты плачешь? — Ребёнок выглянул из-под руки матери и взглянул на неё исподлобья. — Тебя кто-то обидел?       — Всё хорошо, дитя моё. Всё хорошо. Мама просто устала.       Алёна обвила его своими руками и начала медленно покачиваться из стороны в сторону, поцеловав того в лоб своими искусанными до крови губами.       — Знаешь что, — Алёна осторожно обернула маленькое личико на себя и ободряюще улыбнулась ему, — а пошли на кухню, — она начала пальцами водить по детским плечам, говоря вполголоса, — выпьем по чашечке какао и я уложу тебя спать? — Она взглянула на ребёнка, который всерьёз о чём-то задумался.       — Давай. Только сегодня я уложу тебя спать, ладно? Прочитаю тебе сказку и спою колыбельную. — Голубенькие глазки сверкнули в темноте ночи своей непередаваемой заботой и лаской, что тут же растопило отжившее материнское сердце.       — Спасибо, мой дорогой Владик. — Она поцеловала мальчика, что был точной и полной копией отца, в кончик его курносого носа и приподнялась с постели, держа его на руках. — Пошли?       Мальчик резво спрыгнул с рук матери, ласково взял её ладонь в свои более маленькие ручки и заботливо и неторопливо повёл её вслед за собой, попутно спрашивая про сказку, которую хотела бы услышать его мама.       Алёна была тронута его заботой до глубины души. И пусть она потеряла самого дорогого сердцу человека, но он оставил ей свою копию. Такую же заботливую и любящую, как Влад.