Я не желаю тебе смерти.

В тот злополучный день, когда я едва не сдался, стоя на краю крыши двадцатиэтажного издательства, случилось пережить нервный срыв. –Черт, что я творю?!– Выкрикнул я что было сил куда-то вдаль. Возглас растворился в вечном шуме Нью-Йорка. Никто не мог его слышать. Я плакал как девчонка за просмотром "Хатико", и ничего не мог с собой поделать. Когда чувство стыда за собственную слабость отпустило, затмеваемое усталостью, я продолжал бесшумно лить слезы. Голова раскалывалась, виски пульсировали так, будто мозг собирался покинуть череп через ухо, не выдержав давления. Мне стало жарко. Зеркала при мне не водилось, естественно, я не мог видеть свою раскрасневшуюся от рыданий морду. Я просто знал, что выгляжу как минимум отвратительно. Мне нужно время. Много времени. Больше времени. Холодный ветер на такой высоте значительно сильнее, чем там внизу, где ходят люди, спешат домой после работы, учебы... Какая благодать. Холодный воздух быстро привел меня в чувство, высушил лицо. Я бил себя по щекам, задавая один и тот же вопрос: –"С ума сошел, да?!" Кажется, я прав. Говорят, сойти с ума – большое облегчение. По времени было где-то без четверти девять вечера, но так как наступила середина осени, стемнело довольно рано. Сегодня я уронил дорогие наручные часы в унитаз. Их мне подарила бывшая жена на день рождения. "Замечательное" начало дня. Пора отвлечься от страданий и уйти. Пустые офисы, кабинеты. Все сотрудники уже давно ушли по домам. Остались только охранники, один из которых меня окликнул, пока я шел, стараясь быть незамеченным. –Хей, Эдди!– Хьюго махнул мне рукой. Мы ещё не виделись с ним этим вечером. Честно говоря, не хотелось оборачиваться и снимать капюшон, но по отношению к этому славному парню такое поведение стало бы как минимум некрасивым. –Здравствуй, Хьюго!– Всё-таки обернулся я, и как ни в чем не бывало улыбнулся.– Как дела? Темнокожий молодой человек заметно изменился в лице: –Воу, чувак... Что с лицом? –Все в порядке.– Я шмыгнул носом.– Аллергия. Не удержался и стрескал целых семь штук апельсинов, вот дурак.– Я хлопнул себя по лбу, потом коснулся кожи под глазами. Господи, какая она опухшая. –Ты с этим не шути, Эдди. Аллергия - дело серьезное.– Хьюго поправил черную фуражку и направился вверх по лестнице, дабы совершить первый обход за смену. Мы коротко попрощались и я выскочил из здания. С деньгами за последний период не густо, но сегодня лучше ехать на такси, чем добираться пешком. Много же я потратил на лекарства. Начался дождь, не хочу простудиться. Когда у тебя рак, даже небольшое переохлаждение может стать фатальным. Я кашлянул раз. –Куда?– Басом спросил здоровенный водитель жёлтого авто. Я назвал адрес, сидя на заднем сиденье, мы неспешно тронулись. Вскоре за переулком показался мой невзрачный дом. *** Ещё не старый, а уже тяжело подниматься на свой этаж. Я все чаще допускал мысль, что болезнь возьмёт свое. Однажды я сдамся, покорившись этой паскудной усталости, и опухоль сожрёт меня как собака, доедающая просроченные консервы с помойки. Мне страшно думать об этом, но ничего не могу с собой поделать. Есть хотелось дико. В холодильнике лежало шоколадное мороженое. Помимо него, холодильная камера была забита свежеприготовленной пищей, но сейчас мне ничего не хотелось, кроме, разве что, мороженого. Я переоделся в рваную домашнюю одежду, врубил по телеку незамысловатую программу, с удовольствием уплетал сладкое лакомство. Врач строго-настрого запретил есть сладкое. Глюкоза даёт энергию не только мне, но и раковой опухоли для развития и распространения. Чем меньше сладкого ешь, тем эффективнее лечение, но я не слушал доктора. Кто знает, может, сладкое – последнее удовольствие для меня. Забавно, полчаса назад всеми путями избегал дождя, чтобы не простудиться, а теперь без зазрения совести уплетаю мороженое. Я умираю. Могу делать все, что захочу. У меня слишком мало времени думать о последствиях, которые скажутся на остатки здоровья. С тех пор как Он ушел, я постарел лет на пять внешне, хотя прошло жалких полгода. Хотя, быть может, мне просто кажется. Энни говорит, что я выгляжу довольно неплохо. Веном просто исчез, пока я спал или отвлекся, этого мне так и не удалось понять. Просто в один прекрасный миг я осознал, что что-то не так, а затем все стало ясно. Он ничего не сказал, не оставил никаких знаков, не предупредил. Я ничего не почувствовал. Так зол, и сердце мое разбито. Веном презирал предательства. Неужели, Он вот так бросил меня? Я отказываюсь верить в это, но у меня нет выбора. Не знаю, что думать, нет никаких оснований для развития размышлений, никакой почвы. Только черная пустота и онкология. Любовь не должна умирать таким образом. Она все ещё жива, по крайней мере... Во мне... Энн старается по возможности звонить почаще, заходит в гости, но это все, чем она может помочь. Она помогла оплатить первые сеансы терапии, за что ей огромное спасибо. Если б Он не ушел, это все не понадобилось бы. За эти дурацкие полгода не произошло никаких изменений, кроме как в моем организме. Все та же беспокойная Энн в моей телефонной книге, все тот же шумный как улей город, все те же соседи, та же работа, та же квартира. Та же самая стена в моей комнате, на которой висит картонная табличка "Правило: Не есть людей!". Только сейчас я обратил внимание, как она нелепо и смешно выглядит со стороны. В ней нет никакого смысла. Больше она никому не запрещает есть людей. Больше она никого не воспитывает. Давно пора бы освободить место на стене, но я не хотел. В душе теплилась надежда, что она ещё пригодится. Кусок картона мозолил глаза. Каждый день я думаю о том, что убивает намного быстрее болезни. Мне плохо одному. Ложись спать, Эдди. Завтра рано вставать и пилить на работу, вернее, уже сегодня. Два часа сорок три минуты, а сна ни в одном глазу, несмотря на чудовищную усталость. Врач рекомендовал вести дневник по вечерам, записывать все хорошее, что случилось со мной за день. Не сложно догадаться, насколько пуста моя записная книжка. Я уже спал, когда зазвонил домашний телефон. Чтобы ответить на звонок, мне пришлось встать с нагретого места и пересечь прохладную квартиру до самой прихожей. Я поднял трубку, звонила Энн. Между нами состоялся разговор. –Эдди, прости, пожалуйста, что так поздно... –Ничего страшного, Энни, тебе я отвечу в любое время.– Сонно сказал я и несколько напрягся. Энн не стала бы звонить в столь поздний час без веской на то причины. К слову, она ни разу не звонила по ночам, даже если случалось что-то не рядовое. –Хорошо, замечательно.– На конце провода вместе с треском был слышен вздох.– Ещё раз извини, я совсем замоталась с этой работой... –Все хорошо, что ты хотела? –Помнишь, я заезжала к тебе домой вчера, пока ты был на работе? Это было примерно в шесть часов, я предупредила тебя звонком на мобильный. Ты открывал холодильник? –Ну... Да.– Опять я вспомнил, что вместе с наручными часами утопил в туалете ещё и смартфон. Именно по этой причине мы с Энн сейчас говорим по проводному телефону. "Везунчик". –Я оставила партию лекарства на дверце, видел? Мы получили его тогда во вторник вдвоем. Ты ещё давал роспись. –Нет, не видел.– Я действительно по приходу домой ничего не заметил, а сейчас вспомнил, как расписывался за партию препарата. После того как получил, оставил ее храниться у Энн. –Забыла предупредить, что препарат принимается в одно и то же время рано утром. Сейчас, мы с тобой договорим, и сразу же пей, понял?.. –Понял. –... И завтра в это же время примешь. Из упаковки торчит бумажка, в ней написана твоя разовая доза. Кажется, одного флакона хватает на два приема, но это не точно, уже узнаешь сам. Врач тебе уже говорил все ранее. –Спасибо, Энн. –Не за что, пей и иди спать. Я позвоню завтра, отдыхай. Ещё раз прошу прощения за поздний звонок. Я уже ничего не успел ей ответить. Каждый раз хочется говорить ей спасибо за то, что заставляет чувствовать меня нужным ей, даже несмотря на то, что мы давно просто друзья. Жаль, но чувство это такое же короткое, как наркотическая эйфория, посещает меня только в моменты нашего с ней общения. Без разницы: в живую, по телефону, с поводом и без, но когда она обнимает на прощанье или нажимает на кнопку сброса вызова, чувство умиротворения оставляет меня за бортом. Сейчас я не мог далее думать об этом, потому что сильно хотел спать. По указаниям Энн я принял лекарства, и вернулся в постель.