Монстр

Том чувствовал леденящую пустоту внутри. Пустоту, на месте которой всего недавно было что-то иное, что-то, что переполняло его. Что-то необычное. Это состояние Том, казалось, ощущал впервые. Что это было? Удача ли? Счастье ли? И имеет ли сейчас это смысл. Сейчас, когда этот шанс на иную жизнь выскользнул из рук, как тот самый резиновый скользкий мокрый мяч. Как ни сжимай крепче пальцы, они скользят по округлой поверхности… Медленными шагами он, под всеобщим вниманием, поднимался по обшарпанной деревянной лестнице приюта. Его вернули. Вернули в персональный ад, который начался с его первого самостоятельного вдоха, с первого крика боли…. Видимо, он ещё младенцем понимал, что лишний здесь, что его никто не ждет… — Вы говорили, что он умный и тихий мальчик, но… Это… Чудовище. Том не контролировала свою силу. И не знал, она призвана, чтобы защищать его или же убивать? Дверная ручка его прежней комнаты стукнулась о стену. Глухой удар. Пустая комната. Краска на полу и спинке кровати: «Убирайя» Та боль, что сидела где-то в груди, ломая ребра, вдруг вырвалась наружу смешком. Комната перед глазами поплыла. Глаза болели так, словно в них воткнули иглы. Убираться? Том был бы счастлив не возвращаться. Никогда. С ревом, словно дикий хищный зверек, он со всей силы, что ещё оставалась в его тщедушном теле, хлопнул дверью, желая закрыться от всего мира. Вот только та, словно издеваясь над ним, стукнувшись о косяк, оттолкнулась от него и раскрылась вновь. Брюнет сжимает кулачки и хлопает дверью снова, только придерживает её на сей раз. Не хочет, чтобы другие видели его. Не хочет, чтобы его слабость, его слезы, показалась другим. Том с разбега прыгает на кровать. Та скрипит. Пошатнулась, будто желала развалиться под легким ребенком. Том хватает старую пыльную подушку и утыкается в неё лицом, вжимаясь так, словно желал сам себя ей же задушить. Она глушит его крик, рвущийся из самого нутра. Его вернули. Снова. Том уговаривал себя, что не виноват. Что просто не справедливо, что родственники его приемных родителей высказались о дурной наследственности, о том что это хлопотно и… Зачем им выродок, который не нужен собственной родне… Тому было больно. Его особенность привыкла реагировать на боль. Привыкла защищаться. Привыкла… Мстить. Когда на грохот и звон бьющейся посуды взрослые выбежали в кухню, из которой подслушивал их мальчик, он понимал, что оправдываться нет смысла. Он был на кухне один. И никто не поверит, что вещи могут летать, когда он к ним не прикасается. И никто не поверит, что это Том потом столкнул сестру его опекуна с лестницы. Никто не поверит, что не он размозжил голову собаке, с которой его заперли в кладовке после… Не поверит, что ему собаку, желавшую его загрызть, было жальче, чем этих людей. Когда Том, чувствуя разбитость и полное бессилие, открыл глаза — за окном было темно. Он спал? Он не спал? Сколько прошло времени? Мальчик спускается по скрипящей обшарпанной лестнице. На отрывном календаре иная дата. Его вернули двадцать третьего. Четверг. На календаре же двадцать пятое. Никто не входил в его комнату все это время? Даже нянечки? Никто? Том идет на кухню, хочет воды, промочить горло. Во рту так сухо, что глотать и шевелить языком больно. Так странно, за это время, он даже не хотел в туалет. И сейчас, когда очнулся, физиология также молчала. Кухня, предсказуемо оказалась заперта. Брюнет обессиленно прижался спиной к стене и сполз по ней вниз на пол. — Монстр… Они ещё не видели монстра. Голос хриплый, непослушный. Тому он кажется каким-то жалким. — Мне никто не нужен. Мне не нужны родители. Не нужен приют. Ненавидите меня? Я тоже! Ненавижу! Не-на-ви-жу!!! Том поднимается на ноги и бежит на улицу. Монстр. Чудище. Убирайся… Ночной двор встретил его промозглым холодом. Том уверенно идет в маленький сарайчик. Помнит, что до его отъезда там завели маленьких кроликов. Все дети приюта радостные гладили их, держали на руках. А Тома не подпускали… Он занял очередь к животным тогда, но его все время отталкивали в сторону, пока животных не закрыли в клетках. И так три дня подряд, пока Тома не забрали… Мальчик заходит внутрь. Пахнет зверьём и их испражнениями. Подходит к клетке, открывая её. Достает животное грубо, тащит за уши. Зверек упирается большими лапами, словно чует опасность. — Меня не подпускали к вам, потому что я монстр. Знаешь, что делают монстры? Мне рассказали приемные родители. Я покажу тебе. Я же монстр, — он улыбается. Том хватает металлический ковшик для зерна. Опускает кролика на землю, придерживая его за спинку. Размахивается со всех сил и… Хрясь! Слёзы застилают глаза. Хрясь! Ком в горле не дает вздохнуть. Хрясь! Том утирает глаза рукавом. Смотрит на разожжённую голову зверька. — Почему тупое срущее создание любят больше, чем меня?! Почему ты… Что… Что я сделал? Он же… Не был виноват… Почему… Почему никто не сделал также со мной, если я виноват? С глухим звуком ковшик подает вниз. Том отпрянул от трупа животного с воем. — Я не хотел! Я не хотел!!! Я не хотел! На крик вскоре послышались торопливые шаги. Деревянная дверь со скрипом распахивается и Тома освещает дрожащий свет масляной лампы в руках приютского работника. Уилл был дворником, а также ещё садовником и охранником. Угрюмый сухой мужчина, малоразговорчивый. Наверное, он меньше всех в приюте обращал внимание на тома. До этого часа. — Что ты наделал?! — Я не хотел! — Ах ты, паршивец! — мужчина хватает Тома за шиворот. Слышно, как трещат нитки на одежде — Я не хотел! Я не хотел! Почему?! Почему он умер? Тома не слушали. Грубо тащили через весь двор до здания приюта, где открыли подсобку с инвентарём и швырнули мальчика внутрь. — Нет! — он бежит к закрывшейся двери, стучит по ней, сдирая кожу в кровь. — Выпустите! Я не монстр! Я не хочу! Я… монстр… Том оседает на пол. Слёзы душат. — Я… Монстр… Они же хотят монстра… Ведь… Если бы не был бы монстром, все бы тогда было иначе. А я… Монстр. Уилл отшатнулся от двери, увидев в её щели улыбающегося мальчика. Он слышал всхлипы. Он видел дьявольские, как ему показалось, черные глаза… Он слышал смех, запертого ребенка, прерывающийся его же рыданиями. Для старого Уила — это было самое страшное воспоминание его жизни…