Чудик

Муж называл его — Чудик. Иногда ласково. Чудик обладал одной особенностью: с ним постоянно что-нибудь случалось. Он не хотел этого, страдал, но то и дело влипал в какие-нибудь истории — мелкие, впрочем, но досадные. Вот эпизоды одной его поездки. Получил отпуск, решил съездить к брату в Кванджу : лет двенадцать не виделись. — А где блесна такая… на-подвид битюря?!- орал Чудик из кладовой. — Я откуда знаю? — Да вот же все тут лежали!- Чудик пытался строго смотреть круглыми иссиня-белыми глазами.- Все тут, а этой, видите ли, нету. — На битюря похожая? — Ну, щучья. — Я ее, видно, зажарил по ошибке. Чудик некоторое время молчал. — Ну, и как? — Что? — Вкусная? Ха-ха-ха!..- Он совсем не умел острить, но ему ужасно хотелось.- Зубки-то целые? Она ж — дюралевая!.. …Долго собирались — до полуночи. А рано утром Чудик шагал с чемоданом по селу. — В Кванджу! В Кванджу!- отвечал он на вопрос: куда это он собрался?- Проветриться надо!- При этом круглое мясистое лицо его, круглые глаза выражали в высшей степени плевое отношение к дальним дорогам — они его не пугали.- В Кванджу! Но до Кванджу было еще далеко. Пока что он благополучно доехал до районного города, где предстояло ему взять билет и сесть на поезд. Времени оставалось много. Чудик решил пока накупить подарков племяшам — конфет, пуноппан… Зашел в продовольственный магазин, пристроился в очередь. Впереди него стоял мужчина в шляпе, а впереди шляпы — полная женщина с крашеными губами. Женщина негромко, быстро, горячо говорила шляпе: — Представляете, насколько надо быть грубым, бестактным человеком! У него склероз, хорошо, у него уже семь лет склероз, однако никто не предлагал ему уходить на пенсию. А этот — без году неделя руководит коллективом — и уже: «Может, вам, сонсэнним лучше на пенсию?» Нах-хал! Шляпа поддакивала. — Да, да… Они такие теперь. Подумаешь, склероз. А Пак Чинён?.. Тоже последнее время текст не держал. А эта, как ее?.. Чудик уважал городских людей. Не всех, правда: хулиганов и продавцов не уважал. Побаивался. Подошла его очередь. Он купил конфет, пуноппан, три плитки шоколада. И отошел в сторонку, чтобы уложить все в чемодан. Раскрыл чемодан на полу, стал укладывать… Что-то глянул на полу-то, а у прилавка, где очередь, лежит в ногах у людей 50 000 вон бумажка. Этакая жёлтая дурочка, лежит себе, никто ее не видит. Чудик даже задрожал от радости, глаза загорелись. Второпях, чтоб его не опередил кто-нибудь, стал быстро соображать, как бы повеселее, поостроумнее сказать этим, в очереди, про бумажку. — Хорошо живете, граждане!- сказал он громко и весело. На него оглянулись. — У нас, например, такими бумажками не швыряются. Тут все немного поволновались. Это ведь не тысяча, не пять — пятьдесят тыщ вон , полмесяца работать надо. А хозяина бумажки — нет. «Наверно, тот, в шляпе»,-догадался Чудик. Решили положить бумажку на видное место на прилавке. — Сейчас прибежит кто-нибудь,- сказала продавщица. Чудик вышел из магазина в приятнейшем расположении духа. Все думал, как это у него легко, весело получилось: «У нас, например, такими бумажками, не швыряются!» Вдруг его точно жаром всего обдало: он вспомнил, что точно такую бумажку и еще десятитысячную ему дали в сберкассе дома. Пятьдесят тысяч он сейчас разменял, бумажка должна быть в кармане… Сунулся в карман — нету. Туда-сюда — нету. — Моя была бумажка-то!- громко сказал Чудик.- Мать твою так-то!.. Моя бумажка-то. Под сердцем даже как-то зазвенело от горя. Первый порыв был пойти и сказать: «Граждане, моя бумажка-то Я их две получил в сберкассе — одну Пятидесятитысячную , другую десятитысячную. Одну, десятитысячную, он сейчас разменял, а другой — нету». Но только он представил, как он огорошит всех этим своим заявлением, как подумают многие «Конечно, раз хозяина не нашлось, он и решил прикарманить». Нет, не пересилить себя — не протянуть руку за проклятой бумажкой. Могут еще и не отдать. — Да почему же я такой есть-то?- вслух горько рассуждал Чудик.- Что теперь делать?.. Надо было возвращаться домой. Подошел к магазину, хотел хоть издали посмотреть на бумажку, постоял у входа… И не вошел. Совсем больно станет. Сердце может не выдержать. Ехал в автобусе и негромко ругался — набирался духу предстояло объяснение с мужем. Сняли с книжки еще пятьдесят тысяч вон Чудик, убитый своим ничтожеством, которое ему опять разъяснял муж (он даже пару раз стукнул его шумовкой по голове), ехал в поезде. Но постепенно горечь проходила. Мелькали за окном леса, перелески, деревеньки… Входили и выходили разные люди, рассказывались разные истории. Чудик тоже одну рассказал какому-то интеллигентному товарищу, когда стояли в тамбуре, курили. — У нас в соседней деревне один дурак тоже… Схватил головешку — и за матерью. Пьяный. Она бежит от него и кричит. «Руки, кричит, руки-то не обожги, сынок!» О нем же и заботится… А он прет, пьяная харя. На мать. Представляете, каким надо быть грубым, бестактным… — Сами придумали?- строго спросил интеллигентный товарищ, глядя на Чудика поверх очков. — Зачем?- не понял тот.- У нас за рекой, деревня Яндон… Интеллигентный товарищ отвернулся к окну и больше не говорил. После поезда Чудику надо было еще лететь местным самолетом полтора часа. Он когда-то летал разок. Давно. Садился в самолет не без робости. «Неужели в нем за полтора часа ни один винтик не испортится!»- думал. Потом — ничего, осмелел. Попытался даже заговорить с соседом, но тот читал газету, и так ему было интересно, что там, в газете, что уж послушать живого человека ему не хотелось. А Чудик хотел выяснить вот что он слышал, что в самолетах дают поесть. А что-то не несли. Ему очень хотелось поесть в самолете — ради любопытства «Зажилили»,- решил он. Стал смотреть вниз. Горы облаков внизу. Чудик почему-то не мог определенно сказать: красиво это или нет? А кругом говорили, что «ах, какая красота!». Он только ощутил вдруг глупейшее желание — упасть в них, в облака, как в вату. Еще он подумал. «Почему же я не удивляюсь? Ведь подо мной чуть ли не пять километров». Мысленно отмерил эти пять километров на земле, поставил их «на попа» — чтоб удивиться, и не удивился. — Вот человек!.. Придумал же,- сказал он соседу. Тот посмотрел на него, ничего не сказал, зашуршал опять газетой. — Пристегнитесь ремнями!- сказала миловидная молодая женщина.- Идем на посадку. Чудик послушно застегнул ремень. А сосед — ноль внимания. Чудик осторожно тронул его. — Велят ремень застегнуть. — Ничего,- сказал сосед Отложил газету, откинулся на спинку сиденья и сказал, словно вспоминая что-то:- Дети — цветы жизни, их надо сажать головками вниз. — Как это?- не понял Чудик. Читатель громко засмеялся и больше не стал говорить. Быстро стали снижаться. Вот уже земля — рукой подать, стремительно летит назад. А толчка все нет. Как потом объяснили знающие люди, летчик «промазал». Наконец толчок, и всех начинает так швырять, что послышался зубовный стук и скрежет. Это читатель с газетой сорвался с места, боднул Чудика лысой головой, потом приложился к иллюминатору, потом очутился на полу. За все это время он не издал ни одного звука. И все вокруг тоже молчали — это поразило Чудика. Он тоже молчал. Стали. Первые, кто опомнился, глянули в иллюминаторы и обнаружили, что самолет — на картофельном поле. Из пилотской кабины вышел мрачноватый летчик и пошел к выходу. Кто-то осторожно спросил его. — Мы, кажется, в капусту сели? — Что, сами не видите,- ответил летчик. Страх схлынул, и наиболее веселые уже пробовали робко острить. Лысый читатель искал свою искусственную челюсть. Чудик отстегнул ремень и тоже стал искать. — Эта?!- радостно воскликнул он, И подал. У читателя даже лысина побагровела. — Почему обязательно надо руками трогать?- закричал он шепеляво. Чудик растерялся. — А чем же?.. — Где я ее кипятить буду?! Где?! Этого Чудик тоже не знал. — Поедемте со мной?- предложил он.- У меня тут брат живет. Вы опасаетесь, что я туда микробов занес? У меня их нету… Читатель удивленно посмотрел на Чудика и перестал кричать. В аэропорту Чудик написал телеграмму жене: «Приземлились. Ветка сирени упала на грудь, милая Груша меня не забудь. Гуки». Телеграфистка, строгая сухая женщина, прочитав телеграмму, предложила: — Составьте иначе. Вы — взрослый человек, не в детсаде. — Почему?- спросил Чудик.- Я ему всегда так пишу в письмах. Это же мой муж!.. Вы, наверно, подумали… — В письмах можете писать что угодно, а телеграмма — это вид связи. Это открытый текст. Чудик переписал. «Приземлились. Все в порядке. Гуки». Телеграфистка сама исправила два слова: «Приземлились» и «Гуки» Стало: «Долетели. Чонгук». — «Приземлились». Вы что, космонавт, что ли? — Ну, ладно,- сказал Чудик.- Пусть так будет. …Знал Чудик, есть у него брат Хосок, трое племянников… О том, что должен еще быть муж, как-то не думалось. Он никогда не видел его. А именно он-то, муж, все испортил, весь отпуск. Он почему-то сразу невзлюбил Чудика. Выпили вечером с братом, и Чудик запел дрожащим голосом: Тополя-а-а . Мин Юнги, муж, выглянул из другой комнаты, спросил зло: — А можно не орать? Вы же не на вокзале, верно?- И хлопнул дверью. Брату Хосоку стало неловко. — Это… там ребятишки спят. Вообще-то он хороший. Еще выпили. Стали вспоминать молодость, мать, отца. — А помнишь?- радостно спрашивал брат Хосок.- Хотя, кого ты там помнишь! Грудной был. Меня оставят с тобой, а я тебя зацеловывал. Один раз ты посинел даже. Попадало мне за это. Потом уже не стали оставлять. И все равно, только отвернутся, я около тебя — опять целую. Черт знает, что за привычка была. У самого-то еще сопли по колена, а уж… это… с поцелуями… — А помнишь?!- тоже вспомнил Чудик.- Как ты меня… — Вы прекратите орать?- опять спросил Мин Юнги совсем зло, нервно.- Кому нужно слушать эти ваши разные сопли да поцелуи? Туда же — разговорились. — Пойдем на улицу,- сказал Чудик. Вышли на улицу, сели на крылечке. — А помнишь?- продолжал Чудик. Но тут с братом Хосоком что-то случилось: он заплакал и стал колотить кулаком по колену. — Вот она, моя жизнь! Видел? Сколько злости в человеке!.. Сколько злости! Чудик стал успокаивать брата. — Брось, не расстраивайся. Не надо. Никакие они не злые, они — психи. У меня такой же. — Ну чего вот невзлюбил?!! За што? Ведь он невзлюбил тебя… А за што? Тут только понял Чудик, что — да, невзлюбил его муж. А за что действительно? — А вот за то, што ты — никакой не ответственный, не руководитель. Знаю я его, дурака. Помешался на своих ответственных. А сам-то кто! Буфетчик в управлении, шишка на ровном месте. Насмотрится там и начинает.. Он и меня-то тоже ненавидит — что я не ответственный, из деревни. — В каком управлении-то? — В этом… горно… Не выговорить сейчас. А зачем выходить было? Што он, не знал, што ли? Тут и Чудика задело за живое. — А в чем дело, вообще-то?- громко спросил он, не брата, кого-то еще.- Да если хотите знать, почти все знаменитые люди вышли из деревни. Как в черной рамке, так смотришь -выходец из деревни. Надо газеты читать!.. Што ни фигура, понимаешь, так — выходец, рано пошел работать — А сколько я ей доказывал в деревне-то люди лучше, незаносистые. — А Сын Хён- то Ли помнишь? Ты ж знал его. — Знал, как же. — Уже там куда деревня!.. А — пожалуйста: Герой Южной Кореи.Миллионы поклонников. Матери его теперь пожизненно пенсию будут шестьдесят тысяч вон платить. А разузнали только недавно, считали — без вести… — А Пён Бэкхён!.. Мы ж вместе уходили. Пожалуйста — участник группы EXO. Но про Бэкхёна ей не говори .. Не надо. — Ладно. А этот-то!.. Долго еще шумели возбужденные братья. Чудик даже ходил около крыльца и размахивал руками. — Деревня, видите ли!.. Да там один воздух чего стоит! Утром окно откроешь — как, скажи, обмоет тебя всего. Хоть пей его — до того свежий да запашистый, травами разными пахнет, цветами разными… Потом они устали. — Крышу-то перекрыл?- спросил старший брат негромко. — Перекрыл.- Чудик тоже тихо вздохнул -Веранду построил — любо глядеть. Выйдешь вечером на веранду.. начинаешь фантазировать: вот бы мать с отцом были бы живые, ты бы с ребятишками приехал — сидели бы все на веранде, рамён с кимчи бы поедали. Капусты нынче уродилось пропасть. Ты, Хосок, не ругайся с ним, а то он хуже невзлюбит. А я как-нибудь поласковей буду, он, глядишь, отойдет. — А ведь сам из деревни! — как-то тихо и грустно изумился Хосок.- А вот… Детей замучил, дурак одного на пианинах замучил, другую в фигурное катание записал. Сердце кровью обливается, а — не скажи, сразу ругань. — Ммх!..- опять возбудился Чудик.- Никак не понимаю эти газеты вот, мол, один такой работает в магазине — грубый. Эх, вы!.. а он домой придет — такой же. Вот где горе-то! И я не понимаю!- Чудик тоже стукнул кулаком по колену.- Не понимаю: почему они стали злые? Когда утром Чудик проснулся, никого в квартире не было; брат Хосок ушел на работу, муж тоже, дети, постарше, играли во дворе, маленького отнесли в ясли. Чудик прибрал постель, умылся и стал думать, что бы такое приятное сделать Хосокову мужу . Тут на глаза ему попалась детская коляска. «Эге!- подумал Чудик.- Разрисую-ка я ее». Он дома так разрисовал печь, что все дивились Нашел ребячьи краски, кисточку и принялся за дело. Через час все было кончено; коляску не узнать. По верху колясочки Чудик пустил журавликов — стайку уголком, по низу — цветочки разные, травку-муравку, пару петушков, цыпляток… Осмотрел коляску со всех сторон — загляденье. Не колясочка, а игрушка. Представил, как будет приятно изумлен муж, усмехнулся. — А ты говоришь — деревня. Чудачка.- Он хотел мира с мужем Хосока.- Ребеночек-то как в корзиночке будет. Весь день Чудик ходил по городу, глазел на витрины. Купил катер племяннику, хорошенький такой катерок, белый, с лампочкой. «Я его тоже разрисую»,- думал. Часов в 6 Чудик пришел к брату. Взошел на крыльцо и услышал, что брат Хосок ругается с мужем. Впрочем, ругался муж, а брат Хосок только повторял: — Да ну, что тут!.. Да ладно… Юн… Ладно уж… — Чтоб завтра же этого дурака не было здесь!- кричал Мин Юнги.- Завтра же пусть уезжает! — Да ладно тебе!.. Юн… — Не ладно! Не ладно! Пусть не дожидается — выкину его чемодан к чертовой матери, и все! Чудик поспешил сойти с крыльца… А дальше не знал, что делать. Опять ему стало больно. Когда его ненавидели, ему было очень больно. И страшно. Казалось: ну, теперь все, зачем же жить? И хотелось куда-нибудь уйти подальше от людей, которые ненавидят его или смеются. — Да почему же я такой есть-то?- горько шептал он, сидя в сарайчике.- Надо бы догадаться: не поймет ведь он, не поймет народного творчества. Он досидел в сарайчике дотемна. И сердце все болело. Потом пришел брат. Не удивился — как будто знал, что брат Хосок давно уж сидит в сарайчике. — Вот…-сказал он.- Это… опять расшумелся. Коляску-то… не надо бы уж. — Я думал, ему поглянется. Поеду я, братка. Брат Хосок вздохнул… И ничего не сказал. Домой Чудик приехал, когда шел рясный парной дождик. Чудик вышел из автобуса, снял новые ботинки, побежал по теплой мокрой земле — в одной руке чемодан, в другой ботинки. Подпрыгивал и пел громко: Тополя-а а, тополя а… С одного края небо уже очистилось, голубело, и близко где-то было солнышко. И дождик редел, шлепал крупными каплями в лужи; в них вздувались и лопались пузыри. В одном месте Чудик поскользнулся, чуть не упал. Звали его — Чон Чонгук. Было ему тридцать девять лет от роду. Он работал киномехаником в селе. Обожал сыщиков и собак. В детстве мечтал быть шпионом.