Miracle, baby

— Хён, — Чимин улыбается и пихает его ладонью в плечо. Совсем слегка, чтобы лишь немного отстранить, и чтобы слова не казались обидными, ведь он в них такого смысла и не вкладывает, когда тянет губы за уголок ещё немного и совсем тихо выдыхает: — отвали. — Как знаешь, Чимин-и, — пожимает плечами Юнги и тихонько фыркает, продолжая шутливо подначивать. Почему-то им куда комфортнее общаться едва ли не шёпотом, оставаясь наедине. Им и раньше хватало друг друга и задорного попискивания приставки. И даже совместный быт их не рассорил. Приглушённые переговаривания и шелестящий смех, краткие пререкания, неизбежно приходящие к компромиссу; самое громкое — вызванный возмущением от проигрыша шлепок по ляжке. Тишина не мешала, не казалась неловкой, а наоборот дополняла их гармоничные отношения. Уютное молчание, говорящие взгляды и иногда душевные признания, нацеленные на одни лишь уши. Ничего странного в том, что именно Юнги первому Чимин рассказывает о своей метке. Это не должно переменить в их тесных дружеских отношениях абсолютно ничего. Кроме мысли одной на двоих: «мы расстанемся». Кроме этой мысли, вполне закономерной. Кроме мысли, больше напоминающей опасение. Кроме того, что оба побоялись даже озвучить нечто подобное. Но оба понимают, что это ружьё, повешенное на стену, обязательно однажды выстрелит. Чимин не хочет ничего менять. С Юнги-хёном ему комфортно, спокойно, классно. Он действительно любит проводить время один на один или просто быть рядом, когда присутствие другого ничуть не мешает, или подбивать хёна на путешествия за пределы их двушки, что они снимают последние полтора года. Обычно они ограничиваются неторопливым изучением своего района, и Чимину кажется, что он выгуливает Юнги, как домашнего кота, а когда видит, что тот зябко ёжится и шмыгает носом, словно не замечая, что замёрз, сдерживает порыв прижать к груди и отогреть. Закидывает привычно руку ему на плечи и направляет их в место, что по всем критериям теперь — дом. Он знакомит Юнги со всё новыми приятелями из универа или танцевальной студии, от которых тот отмахивается и хмурит брови, потому что «опять своих обезьянок-поскакушек в дом притащил?» шёпотом на ухо, но вслух не возмущается, позволяя устроить в квартире маленький армагеддон, и даже играет с ними один кон в какую-нибудь настолку, кроме «бутылочки». После ухода чужих, когда дома становится привычно тихо, умиротворяется ароматом свежесваренного Чимином кофе и помогает прибрать остатки срача. И даже ворчание хёна действует как-то успокаивающе; Чимин неоднократно засыпал под его тихие недовольные тирады, что звучат лучше всяких колыбельных. Было бы так всегда. Что соулмейт может ему дать такого, чем не обеспечит его хён? Юнги не говорит этого вслух, но он тоже доволен тем, что они с Чимином имеют. Привыкший к тому, что отношения всегда наполнены стычками и препирательствами по мелочам, соперничеством и чьим-то недовольством, он действительно ценит деликатность и проницательность Чимина. Оказалось, что достаточно сказать «я занят», чтобы его не трогали и по возможности поддержали вкусным ужином. Или хотя бы помощью в готовке — на одном кофе много музыки не напишешь. С Чимином легко, потому что оба ценят эту их идиллию, о чём часто вслух напоминает Чимин своим шумным друзьям, рассказывая, какой классный у него сосед, только он его никому не отдаст, а теперь делаемся тише, к хёну Муза пришла, сейчас играть будет, зацените. Юнги это несомненно льстит, радует и сподвигает на новые попытки выразить свою признательность делом, когда он позволяет умаявшемуся за день парню на часок-другой оккупировать для сна свои колени; когда ложится позже, потому что кто-то забыл постирать свои тренировочные шмотки; когда слушает его вкрадчивый голос не из вежливости, а потому что приятно вместе время проводить. Он привык к Чимину и их совместным вечерам, привык к его странным привычкам, вроде перекрашивания волос в новый цвет каждые три-четыре месяца, когда отрастают корни, или ночным приходам с «хён, пусти к себе, мне страшный сон приснился». Для Юнги Чимин становится кем-то вроде… да что уж юлить, Юнги его любит. Не до конца понятно пока, в какой степени. Но от последних известий заранее ощущает себя одиноко. Как-то обидно становится за неоднократно брошенные в шутку собственные слова: «Ищи поскорее своего соулмейта». Юнги этого не хочет на самом деле. — Что у тебя там? — Ничего, просто чешется… ох… Чимин задирает рукав и не делает больше ничего. Даже выдох, порцией удушливого газа застрявший где-то в глотке. — Ким Тэхён, — произносит Чонгук, и спасибо, что он умеет читать. — Да? — звучит рядом. Их взгляды пересекаются. А потом Тэхён переводит взгляд на Чимина, улыбается как-то странно, расчёсывая ногтями запястье. Они ладят, понимают друг друга с полуслова, и это удивительно просто. Прохожие оборачиваются на двух шумных парней, дурашливо кривляющихся и хохочущих, замедляются, сбавляя шаг, чтобы понаблюдать за тем, как Чимин делает какое-то танцевальное движение, а Тэхён подхватывает и повторяет, не доподлинно, а в своей манере. Их союз привлекает внимание и завораживает взгляды окружающих, ставших свидетелями, как и их самих, проваландавшихся по улицам Сеула и вдоль реки Хан до глубокой ночи, когда смеяться в голос над шуткой другого просто уже неприлично. И они расходятся, не прощаясь. Юнги, встречающий Чимина на пороге, поджимает губы, понимающе склоняет голову и бормочет что-то совершенно невнятное. Чимин знает, что это «ужин на столе, я спать». Былой радостный настрой мармеладным мишкой шлёпается на пол, и по «правилу пяти секунд», у Чимина есть ещё четыре, три, две… Чимин заканчивает ужинать в половине третьего ночи, с горьким осознанием того, что Юнги ему не звонил, но ждал. И лезет к хёну под бок, молча, без объяснений и, впервые за долгое время, не говоря ни слова за день. Сезон сменяется, и дожди с промозглым ветром становятся для Юнги отличным оправданием не высовываться из квартиры в компании Чимина, отсесть в кресле поближе к батарее от Чимина, сменить в распорядке дня день и ночь, чтобы реже видеться с Чимином. Хён всё чаще «я занят», и Чимин безусловно дуется, но слова против сказать не может — этого слишком давно нет в их взаимоотношениях. Долгих посиделок с болтовнёй ни о чём, как и просто времяпрепровождения вместе — теперь тоже. Чимин чувствует, что был прав, и «заменяющий» хёна Тэхён на уровне интуиции и собственной хитровыдуманности это чувствует тоже. Да по моське его соулмейта всё видно, как на белом полотне чёрными иероглифами написанное. — А как зовут того парня, с которым ты был тогда в столовой? — вдруг спрашивает Тэхён. — Ты про Чонгука? — А ты что, по глазам моим не понял, о ком я? Чимин хихикает и позволяет своему соулу отожрать от бургера почти половину за укус. Но оставшейся половиной Чимин давится. — Останемся друзьями? Они как-то не затевали бесед о совместном будущем и планах на жизнь, даже не делились предпочтениями, кому кто нравится, и рассматривают ли они друг друга как потенциальных партнёров. Но Тэхён в этой парочке оказывается чуть сообразительнее и, когда Чимин откашливается и округляет на него глаза, лишь улыбается широко и кивает, мол, душа у нас одна на двоих, если верить легендам, нечего тут оправдываться. И Чимин кивает. — Слушай, Чимин-а. Вопрос жизни и смерти, а ты — моё второе полушарие, и я хочу тебя попросить! — Чего? — спросонья бормочет Чимин, еле как устраивая телефон у уха. — Тэхён? — Кто ещё будет надеяться на тебя в полночь?! Тут такая тема… Чимин поднимается с хёновых коленок, смотрит на его смурное лицо, и говорить это как-то странно, но необходимо. Юнги поймёт, в этом нет сомнений. Юнги примет… но очень вряд ли, на самом деле. Они оба не дураки. Или дураки, всё же. Тэхён не чувствует себя третьим лишним, когда через полчаса перекидывает через порог их квартиры себя и свою спортивную сумку. Шумит о том, что его залили соседи, гады такие, и ему надо перекантоваться до утра тут, а Чимин шикает и спешно тащит его в свою комнату, потому что стены у них картонные, а все соседи давно спят. (Может, поэтому они с Юнги после одиннадцати говорят только полушёпотом? Да нет, вроде. Точно нет) Тэхён словно по щелчку отрубается на его кровати, и Чимин вздыхает, проворачивая ручку двери. Внутри темно и тихо настолько, что шаги на цыпочках кажутся забегом африканских слонов. Юнги наверняка слышит его ещё от входа. Чимин шепчет «прости», шепчет «прости, хён», шепчет «вечно с ним хуйня какая-то происходит», просовывается под одеяло и получает несильный подзатыльник за матерное слово. Тишина опять теряет одну сотую процента уютности. Но Юнги не отталкивает. Юнги дожидается, пока Чимин уснёт покрепче и расслабится, выпутывается из неожиданно распущенных им рук, и на пути к двери устраивает своей тяжёлой от мыслей голове викторину «Не валяется ли на полу что-то опасное для босых ступней?». Чудом бесшумно выбирается в коридор. Спать с Чимином, даже просто рядом, теперь кажется ему чем-то неправильным. Вся эта ситуация с соулмейтами и прочим, что уж скрывать, кажется ему натуральной бредятиной. Но. Будет слишком глупым решением внезапно и вот в таких вот обстоятельствах признаваться Чимину в собственной бисексуальности и неравнодушии к нему. Он уверен, что не может выбрать Чимина, потому выбирает диван в гостиной. Именно там его подлавливает их внезапный полуночный гость. Юнги чуть вздрагивает, примечая незнакомую тень в форме человека на фоне не зашторенного окна, тихонько прикрывает обычно распахнутые двери и включает ночник. Пятно рыжеватого света ложится на лицо парня, и он садится на пол напротив Юнги, не без дрожи в теле умостившегося на диване. — Тэхён. — Юнги. — Любишь его? Юнги молчит слишком красноречиво и сверлит взглядом достаточно злым, чтобы стало очевидно, что «да» и «только попробуй ему сказать». Тэхён хмыкает, почёсывает взлохмаченный затылок и не пойми в какой момент становится серьёзным. Тусклый свет ложится на его тень странной кляксой. — Тут такая тема, хён, — говорит он, — Чимин-и под моей опекой, — и фыркает совсем по-лисьи, видя скривившееся лицо напротив. — Засыпай скорее. Тэхён уходит, сунув руки в карманы, а Юнги почему-то оказывается то ли очень уставшим, то ли очень послушным. Юнги видит «Пак Чимин, выходи за меня», тянущееся от локтя до ладони, и даже не удивляется. Гадает недолго, не расщедрился ли Тэхён на усы или что поинтереснее у него на лице, но отвлекается. Когда Юнги слышит протяжный истошный вопль из соседней комнаты повторно — от первого он проснулся, — а за ним зычное гоготание, в сонном мозгу неохотно складываются детальки паззла. — Ким Тэхён! — не своим голосом воет Чимин. — Я тебя убью! — Я ни при чём, Чимин-а! — басит Тэхён, заливаясь хохотом. — Клянусь, это просто чудо, детка! Чудо! Юнги оказывается в дверном проёме со скоростью разбуженной в шесть утра виноградной улитки. — Какого хера они творят… Нагоняющий Тэхёна Чимин, вопящий что-то нечленораздельное, размахивает полотенцем. И, вроде бы — всё, попался, — в узком коридоре бежать некуда. Но этот Ким-змеёныш-Тэхён демонстрирует чудеса изворотливости, лишь бы отстрочить неминуемую расправу за своё веселье. Уворачивается и от кулака, прицельно направленного под дых, и от полотенца, готового обернуться вокруг горла. Прошмыгивает Юнги за спину и захлопывает дверь. Чимин пыхтит утомлённо, цепляясь за плечи Юнги, и только спустя минуту в задыхающемся ритме раздосадованно тянет: — Хё-он, она не отмывается… — и хнычет тихонько. Юнги смотрит на «Я согласен, Юнджи-хён», выведенное на его руке, прислушивается к сбивчивому дыханию. Окидывает взглядом взмокшую шею и крепкие плечи. Замечает, как под пальцами Чимина приятно пылает кожа, а его дыхание едва ложится на грудь, проникая сквозь ткань футболки. — Может, он и прав? — задаётся Юнги вопросом. Чимин отлепляется и выпрямляется — моментально становится холоднее. Смотрит удивлённо незаконно красивыми глазами, небрежно завешенными чёлкой. — Ты о чём, хён? — О метках. Похоже, у нас парные, — Юнги улыбается и подцепляет его мизинец своим. — Согласен, Чимин-и? Чимин, округляя глаза в понимании, вспыхивает маковым цветом и кивает. Надо бы Тэхёна поблагодарить, что ли.