Она не простит

В Утгарде можно продать и купить что угодно. И кого угодно. Особенно в цене у торговцев плененные альвы и свежая печень. Если вам повезет — успеете продать остроухого до того, как получите кинжалом в бок.

«Девять оттенков огня» под авторством Бранд Хелла, глава «Альв, плетка и капли воска».

      Ночь, черная и густая, накрыла деревню пологом. День Соль закончился. Наутро меня ждали взбучка от отца и истерика от Борги. А еще головная боль. Пойло у сафира было забористым.       Для приличия я пошел домой через площадь, чтобы потом сказать Борге: «Я пришел, это ты не дождалась». Если повезет, меня заметит какая-нибудь ушлая соседка. Главный костер все еще горел, отбрасывая тени на дома. Искры от него летели в небо. До самых звезд…       Я боялся идти домой. Боялся, что отец еще не лег. Сон мог хотя бы чуть-чуть его усмирить. Мысль, что отцовский гнев обрушился на мать, я гнал прочь. Мне было восемнадцать, и я не был героем.       Подкинув пару веток в огонь, я присел у костра. Вот бы здесь была моя Снежинка, ей бы понравилось. Не знаю, почему я решил, что такой, как она, родовитой альве, понравятся посиделки у костра, но тогда я был в этом уверен. Снежинка прижалась бы ко мне, я бы пошутил, и ее смех — звон колокольчиков и переливы весенних ручейков — разнесся бы по деревне. Все бы узнали, что у Лодура, сына Фарбаути и Лаувейи, появилась пара.       Я смотрел на огонь, и мне казалось, что в языках пламени вижу будущее.       Вот я спустился за моей Снежинкой в пекло Сурта. Поднялся на вершины ледяной бездны Нифельхейма. Потерял свое имя и нашел другое. Поставил на кон жизнь и выиграл. Выиграл у судьбы мою альву. И теперь она танцует для меня перед костром. Ни один притон Утгарда не видывал таких плясок. Танцуй, моя гибкая. Танцуй, моя звонкая. Только моя…       Вот папаша альвы спорит о чем-то с моим, а потом они, набравшись, распевают песни про цвергов.       Вот день, когда мы становимся парой. Свадьба — так, кажется, это называется у альвов.       Вот огромный дом, в нем — десяток спален. И в каждой мы со Снежинкой пытаемся заделать детей… Мир еще никогда не видел рыжих альвов.       И не увидит…       Вдруг на глаза мне легли чьи-то пальцы, мою альву охватило пламя — и видение растаяло. Я чуть было не завопил: «Снежинка!». Но Снежинкой и не пахло. Пахло терпким дымом от костра, землей и кровью. Я убрал чужие руки. Борга. Кто же еще мог меня здесь поджидать.       — Явился, — проговорила она и уселась рядом.       Я ожидал, но не услышал ни упреков, ни брани, ни истерики. Борга сидела и разглаживала оборки на алом платье. Это было странно, чтоб она молчала, как рыба. При воспоминании о рыбе меня передернуло. Не знаю, сколько мы так просидели, но в итоге я не выдержал:       — Не спросишь, где я был?       — Не спрошу. — Борга повела обнаженным плечом.       — Не интересно, что со мной произошло? — не унимался я.       — А зачем спрашивать? И так все видно. Если ты позволил кому-то обкорнать себя, как овечку, то, значит, прав мой отец: ни на что ты не годен. Зря я ждала тебя. Зря томилась. Если честь свою не смог защитить, то мою и подавно не сможешь. Не для тебя я. И ты не для меня.       Борга отбросил за спину волосы, зазвенели монисто в браслетах, вздыбилась и опустилась упругая грудь.       Мне нечего было ответить на справедливый упрек.       Не знаю, что тому было виной: пойло Бранда, волшебство ночи или травы, которые подкинула Борга в костер, но рука моя оказалась у нее на груди, а губы — на шее. В бешеной скачке забилась ее сердце, когда я выдохнул:       — Давай проверим, на что я годен? Это была первая из тысячи ночей. Это была последняя ночь. Мы разлетелись. Мы столкнулись вновь. Это было начало. Это был конец. Сплетенные — спутанные. Прежние — другие. Искусанные. От боли. До боли. До крови и слез. На выдохе — всхлипом. На вздохе — глотком. Жарким. Жадным. Сытым. Вбитым. Жадный, жаркий, сытый, «мой». Преданные друг другом. Преданные лишь себе. Разлетевшись на осколки, увы, мы не собрались вновь.       Так, кажется, пишут в маминой контрабанде о первой ночи? Жаль, что подробности о содранных коленях и сене, которое больно кололо задницу, опускают. Также не рассказывают о том, как снять и незаметно засунуть куда-нибудь «броню от детей», или как быстро придумать план побега, если вдруг оказался не на той девушке.       — Что все-таки с волосами? — прервала мои мысли Борга, застегивая платье. — Как ты утром пойдешь к отцу? Он и так тебя не любит, а теперь ты выглядишь, как беглый раб. Крика будет…       — Не будет, — коротко ответил я, натягивая штаны.       — Ты же знаешь отца: он помешан на традициях. Я должна вплести тебе в волосы ленту. И куда прикажешь ее вплетать? Если только на макушке бант завязать…       — Ты не поняла, — остановил я словесный поток. — Я не пойду к твоему отцу.       — А? — удивилась Борга, хлопая длинными, но все же короче, чем у моей альвы, ресницами.       — Я не пойду к твоему отцу, — повторил я, глядя на нее в упор: она правда не понимала. — Я ухожу. Насовсем. Утром.       — Ты обезумел? Мы только что с тобой… как это понимать? — Она была растеряна.       — Ты же хотела проверить, на что я годен. Вот и проверила. Я тебе сто раз уже говорил, что мы не пара. И никогда ею не будем. Борга, у меня уже есть любимая, и это не ты. Услышь, наконец.       Я думал, что волчице положено выть. Но Борга зашипела. Как кошка, которой прижали хвост.       — Лодур, это самая гнусная шутка. Я многое спускала тебе, но это…       — Я не шучу. Утром я ухожу.       — Ты ублюдок! — выплюнула она.       — Удивила, — отерся ухмылкой я.       На этом наша бой закончился. — Больной ублюдок. Ты заплатишь за это.       Я уничтожить тебя. Уничтожу! Решил сбежать? Ты надругался надо мной. Знаешь, что сделает с тобой отец?       В голову мне полетела гнилая картофелина.       — Да? В сарае твоего отца? Тебе не кажется, что для этого я выбрал бы другое место? Давай зови на помощь. Я никуда не бегу. Зови. Заодно придумай, почему никто не слышал твоих криков.       — Пошел вон, ублюдок! Пошел вон! — прокричала Борга.       Никогда до и никогда после девушки не просили меня дважды.       Я пробрался в свою комнату и, не раздеваясь, упал на кровать. Если дома и была буря, то она уже закончилась.