Садик маленькой русалки.

Теперь, наконец-то, и сюда заглянуло солнышко, наконец-то забегали по водной глади свежие, спелые, улыбающиеся лучи, залили вымокшее помещение теплом и предвкушающей природной радостью, невиданной в эру прогресса, всеобщей расторопности и какой-то особенной красоты, в которой не было места прекрасному, не было места живому... Именно в тот погожий летний день, когда в окна пробился настоящий, не электрический выжигающий глаза свет, на краю хрустальной чаши с сафитово-серебряной рябью шустрых волн, расходящихся в хаотичном хороводе, появился первый цветок. О сахарно-белую плитку, отражающую в себе пьяно-играющий в стекле солнечный диск, цокнул орнаментированный тёмно-синий горшок, разбежалось, улетело под самый потолок звенящее эхо, будто всё это время обитавшее в стенах просторной комнаты, даже не комнаиы, а огромного зала с девственно-прозрачным бассейном. - Э-гей! Рыбина! Мы тебе друга принесли!- глядящие из-под волнистой пелены любопыпные глаза уловили едва заметное, лёгкое поглаживающие движение смуглой руки, которая прошлась по воздуху, а затем-по махровой головке ядрёно-розового цветка.- Рыбина! Слышишь?!- Придётся подчиниться, низкий, оголтелый бас перешёл в удивительный, с мягко-пряной хрипотинкой фальцет- и как только умудряются прыгать человеческие голоса! Низкий, высокий, сопрано, альт- потрясающе, чисто, настоящее чудо, достойное светлейших существ- людей! Восторженный, но покорно испуганный взгляд врезался в коричневато-карамельное лицо, перекошенное нетерпеливостью и тяжкой усталостью , вымученное, будто высушенное, но такое прекрасное, восхитительное... Идеальное! Парочка-холодно-влажных рук приземлилась на плитку, теперь замечен был и более молодой, светленький, болезненно-бледный, но крепкий и высокий юноша, почти мальчик, видимо, новенький, но не менее прекрасный, чем его старший товарищ... -Проснулся?-ехидная улыбка озарила скуластую, пожилую, но такую добрую физиономию профессора, прокуренного, морщинистого, приятного на вид, уже далеко не молодого человека.- Ну, Андрей Степаныч...- последнее " ыч" прозвучало мурлыкающе, любовно, будто рядом с мужчиной находились два его несмышлённых сынка.- Знакомьтесь, это, значица, наш "Малыш"... Человечеческую речь понимает превосходно, только не сговорчивый он, негодяй...- Ой, но кто же виноват, кто же виноват, дорогой профессор, что не дано, понимаете, не дано природой мне, этому низкому существу волшебного дара речи! Как рыбка, как грациозный огромный кит вынужден я сеять по водной глади слезливые стоны, как дельфин смеяться, хлопать в ладоши, перемахиваясь вскриками-маячками со своими братьями и сёстрами, что мой огромный неповоротливый хвост, мои тонкие, как водоросли, руки, плавнички, увенчивающие, как вы, люди, называете их, "уши" заменяют целиком и полностью ваш прекрасный, изворотливый, гибкий и до одури восхитительный человеческий язык ... Бледноватый ангелочек, стоящий поодаль профессора, не смело высунулся из-за его плеча и с каким-то испуганным любопытством посмотрел в бассейн. - Тебе, значица, как человеку опытному, аспиранту с отличием...- Едва видный ало-малиновый налёт смущения появился на спелых щеках, в серо-зелёных глазёнках заиграла сладкая гордость.-Выпала честь с этим... Кхем...-профессор заводил жевалками и многозначительно глянул на хлопающего глазками, неунятно теребящего свой блестящий хвост "Малыша" сквозь линзы очков.- Экземпляром...- мужчина удовлетворённо улыбнулся, когда до селе жавшееся где-то в углу своей хрустальной купели существо, стало потихоньку выглядывать из воды. Юные, островатые плечи, показались вслед за тоненькой шеей, до селе торчавшей вместе с головой из бассейна, как сливово-голубичная роща из вазы, да, удивительно- странного цвета волосы, как летнее соцветие срезлых, сладко-солнечных ягод, тоже являлись отличительной чёрточкой жильца хрустального дома. Ярко-синие пуговицы глаз, смотрящие всегда со своей доброй загадкой, как у детского сказочника или милого продавца волшебных книг, и, самое главное- испальнских размеров тяжёлый, но гибкий, как стройных полевой тросник, блестящий тысячей океанических алмазов хвост, которым приветливо повёла " рыбина", скаля в неловкой улыбке жемчужные зубки.- Ты смотри, смотри на него, красуется...- Заулюлюкал профессор, будто Малыш и правда был его любимым сыночком, который вот-вот готовился сделать свой первый шаг и, несмотря на совершенное безнадёжие, сказать единственное-первое слово-" папа".- Значица, уход за ним предельнейше прост... - А почему Малыш-то, Евгений Сергеевич?-наречённый Андреем Степановичем аспирант пригнулся, ссутулил по-криветочьи плечи и с опаской стал изучать напоминающее челевеческое лицо существа. Так же жадно впились в мальчика-юношу лубопытные, расцвевшие на бледноватом лице лазуриты всё больше высовывающегося из воды Малыша. Фигура, поступь, голос, жесты... О боже, как эти создания могут, как получается у них, с виду неповоротливых, двуногих существ, быть такими восхитительными, такими богоподобными, такими фантастичными... Малыш юрко опустился по нос в воду, будто игрался с новым другом в прятки и довольно забил по позолоченной солнцем нежным плавничком, похожим на мягкий, сшитый из кусочка ночного неба, платок. - А это, Андрей Степаныч, дело даже не десятое, а сотое... Усвой, главное, вот что: сладким эту чертовщину не кормить, он, негодяй, попрошайничать любит, причём такую рожу смазливую делает...- под "смазливой рожей" Евгений Сергеевич понимал сложенные домиком бровки в купе с выпученными глазами, которые тут же заиграли карикатурной маской на его старческом лице.- Нельзя ему, в общем, человеческой еды... За хвост не дёргать, за ухом не чесать, он у нас кусается... - Кусается? - Шучу я. Кусается, нет, а вот шугается- это да... Усыпить бы его на пару часиков и дело с концом, плавай рыбка себе дальше в своём море-океане, да только начальство запрещает и как-то, знаешь, не хорошо это Малышу человеческие лекарства давать... Помрёт если- и по шапке от всего учёного сообщества получим, и жалко, согласись, рыбку...-профессор тяжело вздохнул, потыкивая двумя шершавыми пальцами нежную головку цветка.- Вот теперь, видишь, цветок ему выделили. " Повеселее ему будет, повеселее..." Тьфу-ты, тоже мне веселье... - А разве не лучше было бы водоросли посадить?- Евгений Сергеевич засмеялся и подружески ткнул уже опустивщегося на край волшебного бассейна юношу в мокрое предплечье, только что высвобожденное из пут яркой синевы. Поиграй со мной ещё! Поиграй, поиграй, великий, прекрасный человек! Твое настоящие внимание, твоя искренняя забота снезошла на меня! - Эй, руки-то не распускай, студент!- нет, профессор, не тяните так моё счастье! Он просто хочет пообщаться, пожалуйста, профессор, он хочет пообшаться! О, мой земной ангел, я хочу взять тебя за руку...- Дезинфекторы у нас, сам знаешь, отвратительные, запашок от них ещё такой ядрёный по лаборатории расходится, мало-ли какой дряни ты в бассейн напускаешь? Малыш у нас молодец, слышишь, настоящим молодцом держится, живучий и наша задача эту живучесть не замарать...- злость если и закипала в таком человеке, как Евгений Сергеевич, то тут же сменялась холодной отрезвлённостью, может, даже какая-то лёгкая полуухмылка озаряла это гневное лицо и жгучая краснота на смуглой коже сменялась весёлой розовостью.- Тебе многому ещё научится придётся, Андрей Степаныч, ну, ничего, ничего, все мы когда-то неучами были... Даже я, представляешь?- и профессор надменно, но так ласково, так открыто усмехнулся, что эта надменность сразу окрасилась какой-то заботливостью, будто не призваны были эти слова похвастаться, а наоборот, подбодрить зеленоватый ум и пылкое юношеское сердце, раздуваемое, как огромный алый парус, ветрами живучей спелой идеи.-А про водоросли, Степаныч, это ты хорошо придумал... А, Малыш? Хорошо ведь придумал?- Да! Да! Иначе ведь и не бывает! Не бывает у людей никаких идей, кроме хороших, разве что удивительные, фантастические! Идеальные!!! Гортанный стук пронёсся по стеклянным стенкам зала, захлюпала волшебная густая синева, блеснул в дневном серебре раскрашенный полуночными красками хвост. Малыш захлопал в ладоши, довольно пощёлкивая и мурча, как самый настоящий дильфинёнок, которому только что перепала лакомая серебряночешуйчатая рыбка. - Воот, видишь, какая радость? Малыш, а хорошего нам аспиранта послали! Таких бы да нам в начальство, а то эти шишки помимо своих мечтательных и каких-то совершенно бредовых фантазий ( и на каких тяжёлых веществах они сидят в этом своём Совете?!) ничего не ведают и, представляешь, совершенно ведать не хотят!- возмушённое лицо Евгения Сергеевича преобрело какую-то естественную описку, будто искусный художник добавил светлых омолаживающих красок на морщинистые щёки, на вздёрнуты, изрезанный чёрными ложбинками лоб, даже каким-то особым цветом очернил седые волосы, будто именно с такой физиономией нужно было ходить профессору всю жизнь, настолько она ему подходила.- Ну, с другой стороны, какой-то затхлый гиаргин это тоже что-то, не находишь, Андрей Степаныч? Малыш с ним подружится, если психология и мышление этих существ схоже с нашим, то растение должно его расслабить и успокоить... Раздался тихий, но резкий, сотряссший водную тишину, хлопок и Машыш, как юркая, верная собачка прильнул к стеклянному борту, упокаивая свою сине-фиолетовую голову на покрытых редкими чешуйками руках. - Хехе, ты гляди, какой он у нас послушный...-шершавая рука потянулась к спутанным мокрым русалочьим волосам. Ах! Богоподобный, чего же вы пугаете так! Ах, богоподобный! Не любивший, а точнее, боявшийся тактильной ласки, Малыш тихо визгнул, ударил хвостиком по воде и угрожающе, но больше боязливо, механически, щёлкнул острыми зубками. - Это он чего? Боится? - Конечно боится, тебя бы в стеклянную тару засунули какие-то гуманоиды и стали бы практически пытать, тебе бы понравилось?- Ах, человек! Ах, профессор, как же Вам не понятно? Я так грязен, я так грязен в сравнении с Вами, людьми, вы лишь замараете руки о меня! О воду в которую я был так любезно поселён Вами! Ангел, Ваш ангел! Его лицо, его руки... Только его имею права я коснуться... Только у него не хватит сил унечтожить меня своим божественным светом...- Ну, Малыш, не бойся... Смотри, какой потрясающий друг у тебя появился... Плеская вокруг себя прозрачные салюты маленький русал прильнул к стеклянному берегу и нежно, хоть и боязливо огладил нежный гиаргин... *** Мои Боги! Солнце, небо, звёзды и вы, о венцы творения Земли и природы-люди, как велика моя вам благодарность! Как рад, как рад я, что снезошла на меня ваше благословение, ваша великая благодарность за моё бренное существование, ваш свет, ваша благородная добрейшая душа, повернувшаяся ко мне лицо, как тогда, когда я едва не погиб от лап железного чудовища, к которому угодила моя бедная, моя прекрасная, добрейшая мать... Как счастлив я, о люди, о великие божества, как рад я, что вы мне, экземпляру своему снепослали чудесного ангела! Чудесного ангела, добрейшего ангела, который любит меня и носит цветы... С того прекрасного, солнечного, заспанно-туманного утра вокруг хрустальной купели начали вырастать новые и новые горшки. Синие, коричные, алые, белые- и вот, сахароная плитка превратилась в волшебную, цветущую радугу, собственный удивительный благовонный мир, где на каждо шагу росли солнечные гиаргины, пряные гиацинты, розово-фиолетовые гладиолусы, с душистыми головками, огромные, под самый стеклянный потолок пальмы с малахитово-зелёными листами, сочно сверкающими в жарких лучах, даже прексрасная, девственно-синяя до селе вода стала бирюзовой, бархатной от тенистых растущих плечей. Андрея Степановича, дествительно зачастившего в прекрасный изумрудный рай, система, порой, просто переставала пускать в прекрасную золотую от солнца залу, где, с немым, ноющим вожделением, ждал его оживившийся Малыш. То ли маленького русала так обрадовали цветы, то ли наконец-то впущенное в его купольное прозрачное существование солнышко, но юное существо явно стало выглядеть лучше, даже жемчужные зубки его скалились теперь не так неестественно, а более добро, даже почеловечески ласково. - Это, Андрей Степаныч, он от общения.- улюлбкал Евгений Сергеевич, похлопывая уже наученного аспиранта по плечам.- Это ты на него так распрекрасно влияешь, любой живой твари обшение нужно, особенно нашему Малышу... Только в себя ведь пришёл, недоносочек наш... Ну, Малыш, поть сюды, я тебя за ушком почешу...- И русал недовольно фыркал, прячась под бархатом душистых листьев... Андрей Степанович, яркий, действительно умнейший аспирант, расцвёл вместе с садиком Малыша и каждый новый его успех благоухал подобно распрекрасному гиаргину или шикарной лилии, которые так любил и юноша, и его внезапнообретённый друг. Действительно, Малыша очень-очень редко навещали, заявлялись к нему, конечно, и стайки особо-одарённых студентов, и профессорши, снимающие показания воды, и постоянно-дежуривший рядом с маленьким русалом пожилой Иван Павлович, который, по надобности, кормил милое существо ... Странно, думалось Андрею Степановичу, от чего такой интереснейший экземпляр остаётся без должного внимания, ведь это такой шанс, представитель, даже не просто представитель, разумное создание, ещё одна цивилизация обосновавшаяся на Земле, какова их психология, история, философия, разве узнать это не является главной целью научного сообщества..? На этот вопрос снова ответил пригревший юношу под своим крылом добрый профессор. - Время, Андрей Степаныч, время...- По отцовски улыбался Евгений Сергеевич.- Ему, понимаешь, привыкнуть надо, адаптироваться, конечно, всем не нравится, что мы так тянем, профессора шушукаются, представляешь, забыть уже хотят то, что это существо живое и начальство перетягивают бодьше к этой точке зрения... Только действовать, понимаешь, нельзя, а то наша русалочка превратится в вяленую воблу, да и толку от него станет примерно столько же... Жалеть этот народ невольно начинаешь, столько уже прелестных созданий погибло в этом бассейне... - Да какая разница? Вобла, не вобла, да хоть засоленная селёдка! Наша задача- изучить, а если он, простите, концы отдаст, так нам же лучше! Брыкаться под скальпелем никто не будет...- и, имитируя движение острого лезвия врачебного предмета, смертельной платины, способной перерезать артерии и целые органы, Андрей Степанович рассекал вязкий, сладкий воздух, представляя беззащитное русалочье брюхо...- Это же ради науки, ради будущего нашего человечества! Если мы изучим досконально это существо, то подврдная добыча, подводные города, да что там города, целые мегаполисы под водой перестанут быть мечтами из лукьяненовский книжек! Евгений Сергеевич, это же такой шанс! - Шанс шансу рознь.- резко перехватывал уже словестный скальпель мудрый профессор и перерезал артерию монолога своего юного товарища, заставляя его захлёбываться уважительным, но до боли нетерпеливым молчанием, каким, бывало, былуются дети, перебивающие учителя или любого другого взрослого.- Вы, Андрей Степаныч, может мыслите и правильно, даде мудро в какой-то степени, но мне, увы, Вашего рвения не понять. Повторюсь, шанс шансу рознь. Подводные города- вещь, конечно, потрясающая, но куда же девать остальных русалок? Сами рассудите, врядли Малыш у нас такой один есдинственный брилиант...( маленький русал гортанно защёлкал, понимая, что речь идёт о нём) Таких бриллиантов могут быть сотни, тысячи, если не миллионы или даже миллиарды, что не исключено, Вы же видите, как плодится наше человечество? Что прикажете делать с ними? Устроить геноцид? Унечтожить прекрасную, без приувелечения ( Наш Малыш разве не является прекрасным?) цивилизацию, от которой, возможно, пошёл наш человеческий род? Они обладают разумом, от них, в какой-то степени, зависит экосистема, океанический мир, который кормит любимое Вами человечество. Планета не простит нам подобного греха, Андрей Степаныч, нам нужно научится понимать этих прекрасных существ. - А Малыш-то тут причём?!- не выдерживал аспирант, переходя на шипящий фальцет, чтобы не напугать юного русала, играющего с листьями тенистой пальмы.- Вы сами говорили, на контакт он не идёт, содержать его очень дорого, а в контакт войти можно и спомощью аквалангистов... - А сколько экономических проблем решат подводные города?- снова перехватывал ведущую нить разговора профессор.- Содержание одной единственной особи- рубль, нет, даже не рубль, копейка, маленькая кроха в сравнении с тем, сколько жизней мы сможем улучшить, всё вернётся нам в бесконечнократном размере, если Вас, Андрей Степаныч, так волнует вопрос денег. А если быть совсем прямолинейным и прекратить этот бесполезный для нас обоих спор...- префессор устало вздохнул.- Ну, значица, нельзя просто взять и убить Малыша. Чего Вы так смотрите? Нельзя и не думайте смеяться. Ты вот, Андрей Степаныч, смети боишься? Ты, конечно, молод, думаешь, что у тебя всё впереди, а может, и боишься, понимая, что ты такой молодой и полный сил, можешь внезапно слечь под землю...- Андрей Степанович даже вздрогнул.- Вот, видишь?- Евгений Сергеевич улыбнулся, но глаза его блестели жгучей, отвратительной серьёзностью.- И Малыш боится, причём намного больше любого человека на всей Земле. Думаешь, после практически естественного отхода концов у прошлых его братьев и сестёр ( да, учёные умышленно усыпляли несчастных русалок) не было попыток их изучить? Хохо, ещё как были, самые отчаянные попытки из всех, что я когда-либо видел. И что в итоге? Ничего, полнейшая пустота. Единственное, что удалось выяснить- их тело, после естественной смерти, которой они, видимо, ужасно боятся, а если это будет умышленное убийство- то тем более, их тело сразу начинает переваривать само себя, внутри остаётся порох- полнейшая посмертная пустота... - И сразу отпадали все, даже самые любопытные, сокровенные, каверзные вопросы и по истине коварные вопросы. Действительно, намного проще войти в контакт с Малышом, чем дождаться его естественного отброса коньков. Интересный истинкт развили эти существа, боязнь смерти полностью их разрушает, вот по чему до сели не были видны их всплывшие на поверхность океана трупы... И как только выжило русалочье племя, будучи таким нежным? Слабые виды разве долго держаться на Земле? Но, смотря на Малыша, язык поворачивался назвать его каким угодно, совершенно каким угодно, но не слабым, его юркое, длинное, гибкое, как податливая струна под пальцами умелого гитариста, тело извивалось, пререливаясь водяным серебром, разжималось подобно сильной синей пружине и сияло в бесконечной солнечной ласке прекрасное, по-свлему удивительное русалочье лицо, округлое, мягкое и всегда влажное. - Что, Малыш, веселишься? Я тут гиаргин принёс тебе...- Ах, мой ангел! Мой любимый златовласый ангел, ты явил мне свой божественный свет и этот день снова стал осмысленным для меня! Как тяжело жить мне без смысла, как тяжело жить мне без тебя... Божества-люди, а ты- их маленькое доброе чудо... Малыш замурлыкал, захлюпал своим сафитовым хвостиком, волнуя солнечную воду- радовался. А ведь и радоваться было чему- ведь Андрей Степаныч, этот прекрасный, крепкий, золотой юноша, как только освоился в лаборатории, как только познакомился с маленьким русалом сразу искренне стал им интересоваться, носил к подводному существу свой блакнот, делал записи, даже, кажется, зарисовывал ожившие во влажной светлой комнате цветы. Аспирант был помешан, одержим какой-то своей, очень, с одной стороны обыденной и очень логичной идеей, но с другой... - Малыш, а Малыш, какой у тебя любимый цветок?- заскрипела по песчано-жёлтой бумаге тяжёлая шариковая ручка, оставляя неловкие точечки-кляксы и конечности пляшущих кривопочèркных букв. "Любимый цветок- жёлто-розовый гиаргин." Юный русал заулыбался, захлопал в ладоши, наклоняя головку цветка чуть-ли не к самой воде, утыкался в бархатистые, нежные, как самый дорогой, самый лёгкий и качественный шёлк, лепестки и звонко бил плавничком по водяному зеркалу. Мой ангел! Моё солнце! Это Ваш самый дорогой цветок, тот, который Вы принесли из своего дома! Он прекрасен, ночью он горит Вашим ангельским светом, Вашей чудесной добротой и лаской, с которой Вы приходите ко мне изо дня в день! Я поклялся хранить этот чудесный расточек ценой своей жизни, беречь его так же, как Вы бережёте меня! Каждый день я меряю его, каждый день! Он теперь мне по пальцы, понимаете? Он такой же прекрасный, как и Вы, ангел, такой же богоподобный, как и все остальные люди... Даже в самые пасмурные летние дни, когда над стеклянным куполом сгущалась пепельно-синяя, клокочащая и грохочащая чернота, когда из пены чугунных туч вырывались рычащие стоны и стрелки трескучего элекстричества, которое будто парадировало, пыталось заменить собой такое ласковое и милое солнышко, незаменимый для Малыша Андрей Степанович, иногда и в сопровождении Евгения Сергеевича, озарял потемневшую комнату, постепенно наполнающуюся страхом. - Малыш? Малыш, где ты?- Мой ангел... Моя ясная звезда, человек... Прошу, не пожалей для меня своей прекрасной милости, умоли, защити моё трусливое существо...- Ты снова решил поиграть в прятки?- разросшийся садик, теперь уже целый небольшой лес идеально подходил для этой незамысловатой детской забавы, в тенистой листве, между стеблей и даже небольших стволов домашних деревьев юный русал устроил себе самую настоящую колыбель и пристанище, в которое так любил зазывать своего новообретённого друга.- Малыш? Выходи, Малыш, у меня нет времени играть....- по окнам побежали слёзы летнего дождя. Гроза раздулась до невероятных масштабов, как огромный лесной пожар, поглотила полностью небо и верхушки особенно высоких стеклянно-бетонных гигантов.- Спасибо человечеству за то, что оно догадалось придумать громоотводы... Малыш? Да где же ты, Малыш? И только сейчас отчаявшийся найти юное существо Андрей Степанович заметил где-то между пальмовых листьев два поблёскивающих в свете молнии, глубоких, наполненных какой-то странной влагой лазурита. Малыш прятался в растительной янтарной комнате, удивительно тихо полоща ещё более синюю и густую воду веером своего слишегося с общей теменью хвоста. Ангел, не видишь-ли ты, как жалок я пред небесной стихией? Как бы хотел бы я прятаться от тебя ради забавы, да только смелости у меня не хватает, вот и сижу здесь, на донышке своей купели, поджавши хвост... Малыш гортанно пискнул, обозначив своё до селе не видимое присутствие, плюхнула под его дрожащим тельцем вода, раздался новый вырык грома, покатила ломанными дорожками по голой черноте молния, озарив на секунду своим зубастым сиянием до смерти перепуганное заплаканное лицо существа... Спасите! Спасите меня! Мой ангел, спасите! - Малыш!- по зале покатился усталый, но чистый, звенящий тысячей золотых монет, прорезавший колючую, жгучую тишину, смех.- Малыш, не бойся, маленький! Плыви скорее сюда, это просто гроза.- глаза смеющегося юноши, заспанные, опухшие, как два огромных сухих мешка с песком, невольно заслелизились, Андрей Степанович и сам не понял, что вызвало такой сильный всплеск самых искренних эмоций, которые от только выплеснуть под конец дня. Когда он так чисто смеялся в последний раз? Злую шутку с бедным аспирантом сыграли сверхурочные часы и бессонные ночи в лаборатории, из которой тщетно пытался прогнать молодой ум такой же заспанный и вымотанный Евгений Сергеевич... Вспомнил... Синяя полынья, сафитовые гранаты рокочущего за окном дождя, блестящий в языках бешанных молний садик... Всё улетело, рассыпалось на тысячи мельчайших осколков, пролетело буранным ветром и, в конце концов, развеялось в потёмках оставленного разумом пространсва. Бесконечная серость затонала, закричала, заплакала бирюзовыми блёснами, выкатывая на сцену подсознания диск потрескавшихся воспоминаний. Андрюша любил океан, любил переливы лазури, перекаты солнечных пальцев на грудине бескрайней глубины, мягкие почёсывания холодной ладони по белому-белому, как нетающий под ядерной жарой снег, тонкому, костлявому хребту волшебного мягкого пляжа. Это было первое путешевтвие мальчика, затерявшиеся в воспоминаниях прохлада бирбзовой воды, безумные вопли чаек и совершенно незнакомый язык... Ну какой же это отдых для ребёнка, не видившего ничего экзотичнее козы Машки в бабушкиной деревне, от которой пришлось убегать, сверкая босыми, зацелованными росой пятками, внезапно выяснив, что это не коза вовсе, а самый натуральнейший, и по виду, и по натуре, козёл... Да, вроде и смеяться на берегу океана было не над чем, навязчивые мулаты и мулаточки, бесячие туристы и их не менее бесячие дети... Воспоминания перемешались в солёную, пронизанную солнцем и хаотичнами всплесками волн, кашу, по коже бежала лихорадочная прохлада, будто само тело старалось сбросить с себя путы летнего дурмана, возникшего на самой подкорке мозга... Там же застряли и незамысловатые картинки испалинских гор, покрытых пеленой утреннего тумана, лёгкая, едва ощутимая ладонь бирюзового бриза, ложащаяся на обнажённую, мальчишескую грудь. Было ещё что-то, что-то сокровенное, особенное, что застряло не просто на подкорке, а в самом горле, зацепилось за язык, разорвало гланды и корнями нервных окончаний ушло в солнечное сплетение, где начинается человеческая душа... Душа! Душа! Что-то зазвенело снова, но уже не внутри, снаружи, будто мозг и воспалённое тело било в огромные мозжечковые колокола, как сон, как железо в горячем лоне злой печи, разплавились воспоминания, бирюза вплелась в синь хрустального бассейна, шум волны, стоны величественного океана смешались с рыками грома, целый хор неподатливых звуков заполнил просторную залу, через которую нитью тянулось тихая, невнятная, бессловесиная мольба... Мой ангел... Я так потешен Вам? Мой ангел... Мой ангел... Я так слаб, я такой нечтожный, я такой неправильный в сравнении с вами, с вами божественными людьми! Как же боюсь я грома, как же я боюсь молний и дождя, а более всего- страшен мне Ваш гнев и Ваш смех... Мой ангел... Немая молитва, тихая, шипящая огладила дрожащие, мокрые губы, плотно прижатые к груди руки сложились в сильный, но до боли наивный, детский щит, будто неведомая, но непременно злая, колкая сила готовилась пронзить трепетавшее, как маленький вымпел в лапах утреннего ветерка, взмокшее в естественной пряной влаге маленькое тело. Малыш заплакал. - Малыш...- перломутровая чаша будто колыхнулась, задрожала и вот,вот бы треснула, если бы Андрей Степанович не опустился на её край защитной тяжестью своего тела. Учёный взгляд, затуманенный памятной лаской, всё ещё пленящий в разширенных от грозовой полутьмы зрачках, пробежался вывернутой, обнажённой внутренности холодной, влажной плёнке, затрявшей в путе дымного света, прорезанного чёрными ножами-силуетами только начинающих глядеть элктрической сетью зданий. В этом дождливом, пронизаном желчью вырывающихся из небесного нёба клыков прожорливых пучков энергии, соке, свернувшись в беззащитный калачик, опустившийся в самое лоно своей жизненной колыбели, Малыш, напоминал едва содрагающийся в последних агониях миокард. Малыш... Малыш...- Ты совсем как маленький...- не своим, будто более заботливым, глубоким, даже басистым голосом, раздалась эхом тихая, вторюшая ропоту грома, шепотливая мысль Андрея Степановича, который практически лёг своей атлетической грудью на серебрянные латы воды.- Малыш, плыви ко мне, скорее... Помнишь, как хлопал наш любимый Евгений Сергеевич? Вот так...- хлопок.- И гром это хлоки, только большие... Видишь, Малыш..? Небо тоже кого-то зовёт, как Евгений Сергеевич звал тебя, понимаешь... Ты сильный мальчик, ты сам не знаешь, насколько сильный...- Обнажённые от усталости нервы, вывернутые наизнанку воспоминания и смягчившаяся под гнётом жвлости душа теперь говорили не просто от самого сердца, а из самой середины человеческого сознания, где начинается чистота, добро, любовь , теперь говорил не сам Андрей Степанович, говорил его отец, его единственный учитель, защитник и тот, кого юноша бесприкословно обоготворял и кем по-настоящему дорожил...- Гроза скоро кончится, Малыш...- размягчившееся, подобревшее лицо учёного оказалось у самой воды, отпечатавшей его облик, как чёрно-белое зеркало.- Закончится...- Песочные, взмокшие от приятной влаги пронизыаающей комнату, глаза Андрея Степановича принакрылись сладкой пеленой горячих век, окропивших покрасневшие яблоки редким потоком слёз.- Закончится и... Мой ангел, гроза так печальна, так печален в её плаче твой голос... Мой ангел, твой голос... Как рад я слышать его, как он мне дорог, как он прекрасен мой ангел! Вы так добры так добры ко мне, как хочу быть таким же добрым и важным для вас... Мой ангел.... Я так боюсь, мой ангел! Это были самые холодные, самые неумелые, робкие, но от этого ласковые и по-особенному мягкие объятия, в которых только удавалось чувсвовать себя юному аспиранту. Лазурно-сливовая чешуя, покрывавшая тонкие, как лозы нависшей над Андреем Степановичем пальмы, неловко целовала тёплую, покрывавшуюся вяжущими бугорками, кожу. Малыш дышал через нос, немного даже ртом, будто хотел сказать что-то, будто хотел в чём-то признаться, но получалось только неразборчивое урчание, клокотание и, кажется... " Адя, Адя..."- услышал через несколько минут оцепенения поражённый Андрей Степанович. " 27.06.2*** год" " Малыш подпустил к себе человека." *** Похороны проходили тихо, в один из тех отвратительных осенних дней, когда вязкая грязь перемешивалась со снежным пухом, сразу пачкавшим свою кипенную нежность в городском смоге, вязких плевках автомобилей и прочих выделений из урбанистичеких желёз. Улицы потели редкими выхлопами и, хоть и не често встречавшимся, но отвратительным, затмевающим все ароматы и марафеты, которые пыталась навести несчастная администрация, своим вязким запахом желчной радужности и плакали первой, после преждевременно ударивших морозов, растиравших тяжёлые лопатки проспектов и шоссейных лент морозным мылом, капелью. Андрей Степанович не был поражён, когда безутешная вдова, бедная Алёна Артёмовна, разрывая свою несчастную нежную грудь потоком болезненных рыданий, выворачивая свой тоненький голос наизнанку хрипящего крика, рвясь, будто вырывяась, бредя в бесконечном кошмаре, сообщила ему, " первому утешителю и опоре осиротевшей семье" о страшной, но быстрой и практически бесстрадательной смерти доброй, несменной души лаборатории, главного её ума- Евгения Сергеевича. В последнее время профессор и правда выглядел не просто не важно, а, откровенно говоря, плохо, некогда живые, и так посаженные в глубину заплывшего прорезями мягких морщин лица, глаза окончательно вкатились в полости ходящего туда-сюда под обвисшей кожей черепа, курительный кашель удивительно участился и теперь это был не просто кашель, а рык, страшное баханье, от которого шатались стены стеклянного купола и прятался перепуганный Малыш, однажды дошло и до откровенного бреда, который с безумными глазами умирающий профессор выливал потоком бессвязных фраз и просто отдельных звуков на ум юного существа, у которого просто не было права и даже самой нечтожной возможности уйти и не слушать, маленький русал ошалел настолько, что несколько дней не вылезал из своего укромного хрустального замка. И вот Евгения Сергеевича не стало... В сером зале, где собралось, без преувелечения, под сто человек, все разодеты в густую, текущую по пальцам людских бледных тел смоль, как целая секта, собравшаяся для проведения очередного жуткого ритуала. Не было ни жарко, ни холодно, ни темно, ни светло, только тупая, тянущая боль, выворачивающая наизнанку суп в таре грудной глетки и медленно спускаюшаяся к оголёным узелкам взведённых до предела слёзных желёз и дрожащих от неизвестного колючего озноба, объединяла толстым троссом собравшихся вместе незнакомых друг другу личностей. Евгений Сергеевич даже в гирлянде живых цветов выглядел особенно, как бы смешно это не звучало, презентабельно и до ужаса живо, будто его припудренные веки и виски вот-вот дёрнуться, перерезанная синева набухших на шее вен всколыхнётся и мужчина откроет глаза, испуганно, почти плача вопрошая:" Где я? Почему все плачат? Поехали домой..." Действительно, многие плакали. В углу убивалась молоденькая аспирантка, утиравшаяся маленьким носовым платочком, рыдала дочь покойного профессора, прижимающаяся к груди любимой бабушки, от которой, как заметил Андрей Степанович, пахло терпкими приятными духами. - Я люблю тебя, папочка... Прощай...- молвила девочка, которой, в общем, было лет шестнадцать, но сейчас, дрожащая, зарёванная, беззащитная и непомерно пухлая от своего огромного пальто она была именно маленькой потерянной девочкой, зло стреляющей глазками в священника, издевательски открывшего церемонию своей надменной физиономией... Андрей Степанович не поднял глаз ни на него, ни на гроб, ни на серо-чёрную слякотную массу людей, толпившуюся проспиртованном ядовитой горечью и собранными со всего города, района, может, и области, слезами, хилого домика из закопчённого бетона, от которого пахло то ли обычной сыростью, то ли крепко въевшейся в стены тоской. Во второе аспиранту верилось больше. Конечно, как человек научный, образованный и, в конце концов, рациональный, он редко углублялся в романтичные размышления, редко воодушевлял предметы, редко задерживался даже внутри своих собственных чувсв, в которые так хотелось порой запереться, закутаться по самые уши и забыться, забыться, потеряться в этой почти отмершей кутерьме навсегда. Андрею Степановичу не впервые звонили так. Не впервые надрывался в трубке женский голос, не впервые он видел, как обезумевшее от горя человеческое существо, сильное, гордое, не словленное веками и самыми жестокими испытаниями истории, задыхалось от звучных рыданий, выло, захлёбываясь в собственном одиночнстве и тотально беспомощности, и, в конце концов, надламывало дрожащие колени, припадая к земле перед ракрытым ящиком с телом... В прошлый раз той бедной женщиной оказалась мать Андрея Степановича. Поминальные свечи и целые океаны слёз ожидали его отца. Инсульт, в будущем кратко отвечала своему Дюшеньке убитая горем вдова. В молчании прошли и следующие несколько часов, только крепко стучал в висках ароматный кофе, проваливаясь огромными, горькими глотками в разодранное осенним морозом горло, убийственный притягательный согревающий обнажённые нервы напиток, который зарёкся не пить после удалого студенческого жития Андрей Степанович. Тело категорически не хотело согреваться, мокрые пёрышки снега таяли на дрожащих ресницах и грязными алмазами скатили на замалинивевшие щёки, в которых тонула густая режащая пустота. Очень хотелось залить её этим несчастным кофе, но не получалось, горячая струя лишь ненадолго удерживала кипящий цент, где бухало нервными толчками сердце, а затем неминуемо проваливалась в довольный желудок, перемешивающий коричневую горечь с желчной похлёбкой. Обыкновенно убивает эту пустоту алкоголь, обыкновенно заливают её тонной подкожных инъекций и перекрученных, перелапанных всеми, кем можно, косяков, а как иногда достаточно протого объятия, чтобы унять источающее тупую боль солнечное сплетение. Смешанный с тугой, беспорядочной дрёмой, распространяющейся заразой по темени, пытающийся оставаться светлым и здравым ум требовал зарядки, разрядки, да чего угодно, лишь бы забыться и выпасть из бесконечного круговорота потрясений, из отвратительно-серого снежного дня, из перекашивающих любое здоровое восприятие тяжёлых воспоминаний. " Прощай, папочка..." *** Андрей Степанович, придерживая в руках плетёную из зеленовытых тонких, ещё совсем нелавно развевающихся на ветру прутьев, корзину, воровато прокрался в светлую залу, где его уже несколько часов ждал истосковавшийся Малыш. Помутнела закалённая столькими рпдостными часами зала, серы, почти чёрный омут слился с пепельными, выдыхнувшимеся стенами и только угрюмо повесевшие свои зелёные макушки растения в гирлянде цветных горшков оставались живыми в мертвенно-белом свете сырой осени. От былого солнечного хрусталя не осивлось и следа, только игриво блестели в густой мгле весёлые синие сафиты. Юный русал моментами напоминал покладистого маленького щенка, мокрого, чешуйчатого, но преданного, веселого, даже по-своему улыбчивого. Ах, прелестное создание, Малыш даже улыбаться стал по-человечески! По-человечески сверкали теперь его лазурные глаза, даже его первое и единственное зазубренное " Адя" лежало на его розовом морском языке влито и идеально, а ведь Малыш совершенно не умел говорить! Весёлый постукивания впечатались во влажные стены, в водной глади раздался удручающий всплеск и лиловое, тоже невероятно живое пятно, очертилось в сером омуте. - Есть будешь, Малыш? Хотя, куда ты денешься? Голодной смерью, небось, помереть не хочется?- всиретившись с весёлым синим взглядом Андрей Степанович вхдрогнул, в омерзении свосив глаза на беззаботно болтающее мягким хвостом существо. Отвратительно, и чего лыбится? И чему ему так весело? Наврал Евгений Сергеевич, сам смерти боялся, а Малыш не понимает ничерта, не человек он, нет в нём живого и человеческого.- Ну, чего глазеешь? Рот давай открывай. - Адя... Мой ангел... Вы сегодня особенно грустный, особенно потеряный, мой ангел, мой прекрасный золотой ангел, как жаль, что челрвеческая моя улыбка больше не ободряет твоего разбитого сердца... Какие у Вас, мои Боги, побитые сердца, как же они уязвимы, как нежны, как тепло я люблю их... Дайте, ангел, дайте, только позводьте мне залечить Ваше бедное сердце... - Адя, Адя... Привязался ты с этим Адей, Малыш...- юный русал высунулся из воды по пояс, зажрожали от напрядения его тоненькие покрытые кусочками ночного блестящего неба ручки, а розоватые жабры стали отбивать какой-то особенно беспокойный ритм дыхания маленького существа. Малыш будто что-то чувсвовал, понимал, даже невольное тихое, чем-то напоминающее детский вопрос пищание сорвалось с его приоткрытых малиновых губ. "Понимающие глазки мне тут строишь, рыбина? Чего ты понимаешь-то? Ты учёная, ты знаешь основы нашей морали? Ты вообще что-то знаешь? Говорить не умеет, а глазки мне тут строит."- Чего высунулся? Отопление давно не отключали, давай, засунься обратно и ешь.- И неведомая тяжесть упала на маленькие русалочьи плечи, Малыш испуганно, по человечески пискнул и сорвался с ужасными плюхами в воду, не выдержав натиска учёных ладоний. На плиточный сахар упала парочка изумрудно-малахитовых варёных водорослей и рубины прозрачных, вполне человеческих, ягод, выращенных, в обшем, искуственно, специально для особо-нежного желудка особо-нежного существа. -Не смотри на меня так. Тебе запрещено высовываться и ты это прекрасно знаешь.- дрожащими пальцами маленький русал подцепил хрустально-зелёный кусочек растительности и как-то обиженно, но больге испуганно, по детски непонимающе уставился на учёного, который только что непонятно зачем придумал новое правило. - Чего смотришь? Ешь говорю. Обиделся? Так это не мои проблемы...- Андрей Степанович сделал характерно-резкое движение рукой, будто разжигал невидиму свечку и собирался раскурить невидимую сигарету. Нервничал, точнее, кипел внутри молодого тела горчичный гнев, какая-то неведомая озлобленность, особенно на Малыша. Зависть сжирала тело аспиранта, пока не находивший себе места маленький русал пытался расправиться со своим скромным зелёно-красным ужином. " Какой же ты..."- скакали галопом мысли в хмелеющей от усталости голове, тяжёлой от горочей ушедшего дня.-" Даже жалеть тебя, Малыш, не хочется, чего жалеть бессознательное существо, выдающее себя за разумное?"- Знаешь, Малыш... Пофессора нашего помнишь? Евгения Сергеевича?- Андрей Степанович прокрутил между пальцев найденный в кармане халата носовой платок.- Знаешь, он умер... *** Как Вы устали, мой ангел, о, как вы устали... Как тяжела Ваша жизнь, я хочу забрать и похоронить Вашу боль, мой ангел... Мой золотой божественный ангел... Как удивительно сильно человеческое горе, капенным испалином, неуправляемым безмозглым гигантом оно сминает грудную клетку, переворачивает умы и всякий расхваленный научными статьями и пьяной литературой рационализм и здравый смысл, доброта, нежность, ласка-всё меркнет перед трагедией, всё опутывается её раскалёнными докрасна цепями, всё отмирает, напившись до помутнения кровавого сладкого яда. И что бы не говорили психологи, чтобы не внушало нам нацеленное на себялюбие и личное благо обшества, не будет ничего более единящего у рода людского чем жгучее горе, как маяк, распускает оно свои слепящие лучи, как электрический ток бежит по сердцам и сложно, сложно, глядя на чужие слёзы невольно не злиться на судьбу, невольно не думать о собственных невышедших наружу слезах, какая дикая ярость тогда ослепляет глаза! Ах, не дано понять тебе горя чужого, не дано тебе понять моего горя, так не понимай, не понимай! Сгинь тогда с рода чуловеческого, кто же поймёт человеческое горе, кто поймёт утрату и трагедию помимо самих людей? За кого держаться, за чьи плечи прятаться, если не за плечи пережившего тысячи душевных штормов человечества..? За окном догорало пепелище чёрного дня, коймы стройных зданий вцепились клыками игловатых шпилей в самое чрево разрезанного редкими ясными полосами небо, сквозь дымку которых бросали на землю свои грустные взгляды синие звёзды. Резкий вдох, удар набитой мокротой осковины просоленного воздуха в чёрные дыры ноздрей едва не разорвал забивщиеся в горячей агонии лёгкие. Кислород рассёк черепную коробку, проник в каждую прожилку, в каждую желобку розовой плоти головного мозга, заставляя воспалённый разум вздрогнуть, воспрянуть, собрать последние силы и ринуться... Андрей Степанович чувсвовал, как отрезвляющий холод, подступивший со всех сторон, заключивший в цепкий морозный капкан безвольное тело своими едкими касаниями возвращал в сознание помутнившийся на секунду разум, который сужорожно соображал, почему крепко устоявшееся на совершенно сухой плитке тело внезапно решило принять горизонтальное положение. Очертания тяжёлой тяжести на груди стали вырисовываться в прояснившемся воображении: вот холодные розовые жилки отсыревших жабр, вот лохмы слипшихся, отяжелевших от пресной, удивительно чистой воды, волос, вот мягкие, почти человеческие, покрытие редкими мазками сливовых чешуек, вот тонкая бледная, как стебель стренного, хрупкого цветка шея, а вот холодные руки, сжавшие в тиски юношескую, покрытую слоями тут же насквозь промокшей ткани, талию... - Адя... Адя... Как же, как же сметрны мои Боги! Мой ангел, твой покровитель, наш прекрасный профессор, он был самым удивительным... Он... Он был таким хорошим, мой ангел! Отдай мне своб утрату, отдай мне свою внеземную боль одиночества, отдай, отдай! Я всё перенесу, мой ангел! Я всё выдержу для тебя, только не плачь, не злись, не печалься, мой ангел... - Негодяй! Мой ангел, не злитесь, мой ангел, я забиру, забиру Вашу боль, она станет только моей, Вам станет легче! - Гад! Урод! Злостный, наглый убийца!- громом покатилось по зале кричащее эхо и окровавленная рука, дрожащая, горячая от алой жидкости, накрывшей её, как перчатку, сдавила несчастную, резко забившиуюся в агонии жизнь. Объятия были одним из тех милых людских жестов, которыми улавливал каждой частичкой своей недолгой памяти Малыш, столько тепла, столько нежности ощущал он на своих мокрых плечах, когда на его глазах обнимались заходившие к нему учёные, аспиранты, профессора... Как сам мальчик хотел подарить кому-нибудь то самое прекрасное объятие, то самое настоящее тепло! Как маленькая пружинка он вылетел из воды, как зверь набросился на Андрея Степановича и, как только смог трепетно, как можно нежнее прижал к себе тёплое человеческое тело... - Адя... Адя!- оказавшись прижатым к холодной плитке маленький русал едва не заплакал, Малыш не понимал, что он сделал не так, почему его любимый ангел так сильно на него обозлился... - Безмозглое грязное чудовище, может, это ты Евгения Сергеевича убил?!- рядом сдрожащим Малышом расцвело алое кровавое пятно, то самое пятно, которое медленно перебралось на удерживабщие перепуганное существо руки.- Укусил его да?! На пол опрокинул?! Не боишься ты смерти, куда бояться тебе, уродец! Расскажи-ка мне, какого чёрта ты только что хотел сделать, а?! Что?! - Адя...Адя-а! Мой ангел! Мне так жаль! Я просто не знаю, как делают это люди, я зря, язря сделал эио, мой ангел, не корите меня, о, я так виноват, я так виноват! И тихие всхлипы заполнили огромную залу, Малыш не знал чего испугался больше, крика своего ангела или своей собственной страшной оплошности. Из разбитого затылка текла алая горячая жидкость, подкожный суп разливался по сухим волосам, капал на белые плечи и сахароную плитку... - Убийца... Шипение, брошенное на последок распластанному на холодном кафеле Малышу захлебнулось в аханьях механической двери. Андрей Степанович исчез из хрустальной залы. *** Мой золотой ангел... Не описать всемы мыслимыми и немыслимыми словами, как восхищаюсь я Вашей мудростью и природной добротой. - Я прощаю тебя, Малыш...- и Вы глпдите мои волосы, Вы пытаетесь меня успокоить и мы снова пробуем объятия... С Вами у меня всегда всё получалось, мой ангел, с вами, мои божественные люди я познал, что такое настоящая жизнь. Жаль не видят вас браться мои и сёстры, а в особенности тебя, мой прекрасный , мой солнечный ангел... Вы помогли мне вылезти из бассейна, ах, какие у Вас тёплые руки, какое чистое и трепетное дыхание, как мягко звучит Ваш голос... Ничего я не видел в своей жизни добрее и ласковее Вас, мой солнечный ангел... Вы убеждаете меня не бояться, это всего-лишь проверка, другие учёные снимут измерения, показания моего пульса, давления, температуры ( Смотрите, я запомнил, мой ангел!). Все это время вы держите меня за руку, Вы успокаиваете меня, какая это честь, какой Вы хороший, мой ангел! Вы утираете мои слёзы, когда мне под кожу втыкают что-то очень острое. Смотрите, мой ангел, я совсем не кричу! Мне больно, но я не кричу, я хочу быть сильным, как Вы, не хочу порочить Вас перед другими людьми-божествами, которые так трепетно следят за мной! Вы прекрасны, ах люди, прекрасны, особенно Вы, мой ангел! Так добры... Добры... До... Бры... *** - Я очень надеюсь, что Вы не ошиблись...-оправляя очки с толстыми линзами полу-шепча промолвила средних лет женщина, заглядывая в манитор компьютера.- Если и этот эксперимент не даст результатов, мы не достанем новый экземпляр, но этот... Учитывая то, во что он превратил Ваш череп, Андрей Степанович, его давно пора было утилизировать, как агрессивное существо, мало-ли, может, это и правда он так пагубно на Евгения Сергеевича полиял... - Оставь, София. Я могу отпустить его? - Да, Андрей Степанович, его час уже наступил, можете быть уверены, ему было не больно...- София тяжело вздохнула и окинула пустым взглядом бездыханное тело Малыша... Мой ангел, я не виню Вас, Боги тоже умеют ошибаться...