defiance, desperation, and the fine line between

Пыль оседает на его плечах. Пыль окутывает обломки придавая им тускло-серый цвет. Это щекочет ему нос и щиплет глаза. У него звенит в ушах — последствия внезапной тишины, последовавшей за шумом битвы. Он делает шаг вперед, гравий хрустит под его ботинком. Этот гравий был частью здания до того, как шторм разорвал его. Он делает второй шаг. Третий. Он продолжает идти, ноги несут его к фигуре, распростёртой на земле перед ним. Тяжело дыша, серая пыль оседает на его изуродованном зеленом комбинезоне, проигравший герой поворачивается, чтобы увидеть приближение Хисаши. Один глаз залит кровью или, возможно, полностью выбит. Другой глаз слабо светится зеленым в псевдо-сумерках. Рассматривая тело мальчика сверху донизу, Хисаши замечает пятна крови на его одежде, искривленные ноги и обломанный кусок арматуры, торчащий из его живота. Хисаши вздыхает и опускается на колени рядом с мальчиком. Мальчик снова смотрит на него, вкладывая в этот взгляд каждую унцию ярости и гнева, когда его губы приоткрываются и кровь стекает по подбородку. — Это не должен был быть ты, — Хисаши кладет руку на лоб мальчика. — Изуку. Мой сын. Изуку дергается под его прикосновением, отстраняясь. — Чт… Мальчик задыхается и заикается, кровь хлещет у него изо рта, когда он падает плашмя на землю, искалеченные руки сжимают сталь, пронзающую его плоть. Хисаши кладет руку обратно на лоб и нажимает вниз. Непослушный. — Мой глупый сын, посмотри, что ты натворил. Он насильно наклоняет голову Изуку, чтобы тот увидел разруху; мужчина наслаждается тем, как едва заметный свет тускнеет в глазах подростка, затуманенный реальностью. Их окружают последствия хаоса. Хисаши всегда мечтал принести ад на землю, и теперь он точно видит, что это влечет за собой. Он слушает, как Изуку всхлипывает от резни перед его глазами, пальцы Хисаши впиваются мальчику в затылок. Тлеют пожары, дым поднимается вверх, и его маска — единственная причина, по которой Хисаши не может почувствовать вкус пепла. — Герои — такие мерзкие создания. Это, Изуку, боль, которую причиняет ваш вид. Хисаши наклоняется, чтобы крепко ухватиться за арматуру, слабые попытки Изуку поймать его руку совершенно бесполезны. Он мог бы исцелить его. Два столетия, посвященные сбору причуд, предполагало, что Хисаши обладал всей силой, необходимой для спасения сына. Он, конечно, может, но разве это тогда было бы весело? Хисаши ухмыляется Изуку, крепче сжимает обломок и поворачивает. Изуку корчится и кричит, когда его органы смещаются, чтобы приспособиться к вторжению металла, но Хисаши просто использует другую руку, чтобы прижать его шею к земле, положив конец борьбе, увеличив давление на яремную вену. Однако у мальчика все еще хватает наглости метать злобный взгляд в Хисаши. Он свиреп и непреклонен, и если бы он не сражался на совершенно неправильной стороне, Хисаши, возможно, назвал бы чувство, поднимающееся в его груди, гордостью. В нынешнем виде он называет это волнением, потому что, хотя Изуку, которого он знал и оставил так давно, возможно, был по сути бесполезен для грандиозного плана Хисаши, даже не достоин выступать в качестве пешки в игре, которую организует Хисаши, но как преемник Всемогущего, Изуку предоставляет возможность. Слишком ужасную, чтобы думать о том, чтобы отказаться от него. — Я люблю тебя, Изуку. Люблю. Изуку полощет горло, и Хисаши предполагает, что его легкие наполняются кровью. Он надеется, что тот не захлебнется до того, как Всемогущий займет место в первом ряду перед смертью своего мальчика. Он не может придумать ничего, чего бы он хотел больше, чем смотреть за страданиями Восьмого. И может ли быть более трагичный конец для наставника… — Т-ты, — выплевывает Изуку, — не можешь… — Но я ненавижу Всемогущего гораздо сильнее. …чем пережить своего преемника? Конечно, это возможно. Хисаши всегда верил, что в этом мире возможно почти все. Это — он вдыхает аромат дыма, плывущего над изуродованным полем битвы, вдыхая отдаленные крики умирающих, застрявших среди обломков — взгляд, который, возможно, проистекает из его собственного уникального положения как редкого человека, обладающего достаточной властью и временем, чтобы успешно переделать общество по своему образу и подобию. Но, тем не менее, за почти двести лет, прожитых Хисаши, он не сталкивался ни с одной другой сценой, столь восхитительно трогательной, как та, что разворачивается перед ним сейчас. Трогательно, думает он, наблюдая, как мальчик, который является его сыном, борется на земле перед ним — борется до последнего, как всегда. У этого Изуку — у этого почти мужчины — мало общего с малышом, которого он оставил много лет назад; но, по крайней мере, у него такое же, как было тогда, упорное нежелание признать поражение. Это приводит к тому, что Хисаши тронут если не вполне искренней печалью, то, по крайней мере, какой-то формой жалости. Какая-то часть его сожалеет, что оставила мальчика с матерью. Может быть, если бы он взял мальчика с собой, тот превратился бы в какое-нибудь величественное чудовище. Как бы то ни было, мальчик, лежащий перед ним кучей, в пределах досягаемости, гораздо более разочаровывает, чем Хисаши когда-либо мог себе представить. Маленький кусочек арматуры, и он становится совершенно бесполезным — больше, чем когда он был без причуд. Крик, который пронзает воздух, когда Хисаши хватает металл и толкает его глубже, всего на дюйм глубже в тело своего сына, — великолепная музыка для его ушей. Он наслаждается звуком, рассеянно задаваясь вопросом, сколько времени потребуется Всемогущему, чтобы добраться до места, чтобы искать в разрухе, пока он не наткнется на них. У него возникает смутное ощущение, что это всегда должно было закончиться так. Победить своего врага через собственного сына. Какая ирония. Он смеется, когда Изуку извивается, охваченный невыносимой болью, отчаянно пытаясь увернуться от нее и, в свою очередь, только еще больше травмируя себя. Хисаши проглатывает смех, который грозит вырваться из его горла, когда Изуку кашляет, задыхаясь, совершенно очевидно захлебываясь собственной кровью. — Что это было, мой дорогой мальчик? Ты не можешь дышать? Ох, не волнуйся, достаточно скоро ты больше не будешь нуждаться в дыхании, — ухмыляясь, он смотрит на часы; из горла Изуку вырывается тихий кашель и бульканье. Когда становится ясно, что Изуку не в состоянии выплюнуть кровь, скопившуюся у него во рту, Хисаши присаживается на корточки рядом со своим сыном. Он с отвращением морщится, когда пыль оседает на подоле его куртки, но вздыхает, протягивая руку, чтобы схватить Изуку за подбородок. Он наклоняет голову сына набок, позволяя ему прокашляться и выплевывать скопившуюся кровь, наблюдая, как красные капли стекают по его подбородку. Он проводит грубой рукой по этим великолепным кудрям — они всегда напоминали ему об Инко — в настоящее время покрытым потом и пылью. — Мы не можем позволить тебе умереть прямо сейчас, а? Всемогущий должен увидеть, какого блестящего преемника он выбрал, — говорит он, сарказм тяжело давит на его слова. — Ты н-никогда не был и н-никогда не будешь моим настоящим п-папой, — хрипит Изуку, глаза горят яростью и безрассудством, которые Хисаши видел в глазах умирающих мужчин и женщин раз за разом. Ему это надоедает. Итак, Хисаши еще глубже вдавливает голову Изуку в землю, ухмыляясь, когда мальчик хнычет, от легкого толчка, когда по телу подростка пробегает волна агонии. — Я никогда не предполагал, что до этого дойдет, Изуку, — в его голосе нет и намека на раскаяние, хотя даже если бы оно и было, то Хисаши уверен, что Изуку не смог бы этого заметить. В том состоянии, в котором он находится, Хисаши удивлен, что он все еще может находиться в сознании. С другой стороны, это же его сын. Должно быть, его гены хоть где-то сыграли свою роль. — Ч-чушь собачья, — хрипит Изуку, громкий кашель вырывается из его легких. Хисаши почти жалеет, насколько последовательным кажется мальчик — и за что? В конце концов, все это не будет иметь значения. — Ну, независимо от того, является ли то, что я сказал, как ты так красноречиво выразился, «чушь собачья», факт в том, что у тебя нет времени, дорогой сын, — он разворачивается, делая несколько шагов в сторону от своего сына. Воздух теперь чист, хотя темнота все еще преобладает. И если Хисаши мог что-то сказать по этому поводу, так будет всегда. — Люди будут оплакивать твою смерть; как за то, что ты сделал, так и за то, кем ты мог бы быть. Выражение, используемое только для оправдания того, кем ты так и не смог стать. Он поворачивается, вздернув подбородок, даже не взглянув на изуродованное тело сына. Подняв ботинок, он слегка прижимает его к одной из сломанных ног мальчика, наслаждаясь резким прерывистым дыханием, слишком сухим, чтобы даже кричать. Как жалко. Взглянув вниз, его внимание привлекает взгляд Изуку, медленно затуманивающий свирепость, которая раньше освещала эти изумрудные глаза. Теперь он замечает, как свет покидает их, принятие заменяет прежний гнев. Он улыбается, и что-то похожее на привязанность поднимается в его груди, когда он смотрит на сломленного мальчика. — Такой хороший мальчик, — воркует он снисходительно и злобно. Взяв одну из рук Изуку в свою, он хватает палец и дергает. Гулкий треск и всхлипы, которые создает это действие, абсолютно завораживают. Он успокаивающе проводит большим пальцем по костяшкам пальцев Изуку, надавливая, возможно, немного сильнее, чем необходимо, чтобы издать еще одно тихое хныканье. — Но мы пока не можем отдыхать. В конце концов, почетный гость до сих пор не прибыл. Хисаши смотрит на часы и напевает, еще раз окидывая взглядом разрушенное поле боя: — Если я знаю этого болвана, он должен быть здесь с минуты на минуту. Вот только часы продолжают тикать, а серо-красные небеса становятся все тусклее. Хисаши помогает своему мальчику бодрствовать, осознавать и быть живым благодаря сложному сочетанию целебных причуд и физических страданий. И все же проходят часы, а руины остаются тихими. — Как… разочаровывающе, — он говорит больше самому себе, чем своему едва связному ребенку. — А я-то думал, что ничто не может удержать Всемогущего от его драгоценного преемника. Изуку перестал отвечать несколько минут назад, слишком измученный, чтобы говорить, но для этого он бросает на него свирепый взгляд. Хисаши почти закатывает глаза. Действительно, его сын слишком похож на своего дядю, как и все его предшественники. Так много борьбы и духа, потраченных впустую на людей, которые этого не заслуживают. Это трагедия каждого обладателя Один За Всех, и — неизбежно — это становится их падением. Кажется, за исключением Восьмого. Либо расчеты Хисаши заржавели, либо есть что-то, что сдерживает Всемогущего. В любом случае, ему начинает надоедать ожидание. Если он не сможет заставить Всемогущего заплатить, ему придется найти что-то другое, чтобы занять свое время. Его взгляд снова опускается на Изуку, перепачканного кровью, сажей и слезами, и он улыбается. — Скажи мне, сын, — говорит он, вливая волну целительной энергии в медленно ломающегося мальчика, чтобы посмотреть, как зеленый цвет слегка заостряется. — Как ты думаешь, почему Всемогущего все еще здесь нет? Может быть, ему надоело прибираться после твоей маленькой безрассудной выходки. Хисаши прослеживает шрамы, пересекающие руки Изуку, уже не в первый раз сокрушаясь о том, что не воспользовался причудой, позволившей ему вновь открыть старые раны. Это было бы поэтично. — Сколько раз ты ломал себя ради них… ради него? — он растягивает слова, слегка опускаясь коленями на живот Изуку и «случайно» задевая арматуру внутри. — Можно предположить, что после всего этого они хотя бы придут, чтобы найти тебя. Изуку хрипит и мотает головой из стороны в сторону с дикими глазами. Судя по тому, как сдвигается арматура, или по словам Хисаши, мужчина не уверен. Ему все равно. — Нет? Ты так не думаешь? Но они изо всех сил старались забрать этого ребенка Бакуго, разве нет? — он снова сдвигается, сильнее надавливая коленом. В конце концов, нельзя было позволить Изуку уйти. Слезы, которые, как думал Хисаши, давно высохли, снова начинают застилать глаза Изуку, и из его горла снова вырываются всхлипы. — Я полагаю, ты прав, — признает Хисаши. — Это был другой сценарий. Бакуго был похищен, а ты, — Хисаши ухмыляется, когда машет рукой на выжженную землю вокруг них, тени тянутся длинные и искривленные. — Ты сделал это. Если бы я был героем, то не думаю, что захотел бы спасать тебя. Хисаши пристально наблюдает за дрожью, которая проходит по Изуку при этих словах, совершенно не связанной с его травмами. Горе отражается на его лице, и Хисаши впитывает все это. Возможно, в полную силу упрямая вера его сына позволила бы ему спорить, но на грани истощения и бреда от боли, мозг пыхтит по хорошо проторенным дорожкам; а у Изуку есть много опыта, из которого можно извлечь пользу. — Или, может быть, — размышляет Хисаши, не совсем удовлетворенный глубинами отчаяния, в которое он довел свою жертву, — они пришли бы за тобой. Он ухмыляется отчаянной надежде, которая вспыхивает на лице Изуку. Это напоминает ему о светлячках на заднем дворе его дома детства, огнях, похожих на земные звезды, танцующие вопреки ночи. Хисаши всегда нравилось уничтожать их. — Если бы они были живы. Смирение, отчаяние и вызов — все это воюет друг с другом в глазах Изуку. — Н-нет. Н-нет, они… н-н-нет. — О, да, — мурлычет Хисаши, наклоняясь ближе. — Ты же не думал, что маленькая банда Томуры не выполнит свои задачи, пока я был занят с тобой? Теперь, когда я думаю об этом, я уверен, что именно поэтому Всемогущего тут нет: он слишком занят со всеми другими мертвыми и умирающими маленькими героями! Честно говоря, хотя битва была ужасной, он сомневается, что банде Томуры и правда удалось уничтожить эту особенно слабую группу маленьких героев. Предыдущие неудачи Томуры говорят не в его пользу. — Они не… они… они уже побеждали Лигу раньше, — шипит Изуку, и, о, он выбрал вызов. Мальчик под ним собирает немного неиспользованной энергии и поднимает руку, сломанные пальцы слабо сжимают одежду Хисаши. — Они не мертвы. Ах, это не вызов. Это отчаяние. — И откуда тебе знать? — Хисаши отрывает пальцы Изуку от его одежды, достаточно жесткие, чтобы соединить сломанные концы костей вместе. Изуку стискивает зубы, лицо искажается от боли, и он прижимает руку к груди, как только ее отпускают. Хисаши продолжает: — Ты был слишком занят, пытаясь убить меня все это время. Так как же ты можешь знать: мертвы они или нет? Изуку морщится, но часть этого клочка огня умирает. Хисаши открывает рот, просто чтобы загнать эту мысль поглубже, когда… — Деку! Кто-то, какая-то девушка, кричит, ее голос эхом разносится по пустынному городскому пейзажу. Она далеко, да, но он не единственный, кто это слышит: под его коленом извивается Изуку, вдыхая так глубоко, как только может из-за своих травм. Хисаши хлопает ладонью по губам Изуку. — Тш-ш, она может сама прийти и найти нас, а? Он не успевает предупредить, как зубы впиваются в плоть его руки. Он ругается, но не отшатывается, давно привыкший к боли. Качая головой, Хисаши вздыхает. — Жалобы Томуры на «этого дикого маленького зеленоволосого ребенка» имеют какое-то значение. Кусаешься, серьезно? Тебе сколько, три? Единственный ответ, который он получает, — свирепый взгляд. Используя поиск, Хисаши отслеживает людей, прочесывающих обломки. Есть еще выжившие жертвы, тоже оказавшиеся в ловушке под обломками вокруг них. Поиски Изуку замедлились из-за ошеломляющего числа жертв. Поэтому он ждет. Он поддерживает жизнь своего сына и ждет. Ждать пришлось не долго. Поиск говорит ему, что группа молодых людей приближается к их месту нахождения. Он проявляет одну из своих многочисленных телепатических причуд. Будьте готовы переместить меня по моей команде, он имплантирует команду прямо в разум своего врача. Мог ли он сломать Изуку, используя какую-либо из своих причуд, изменяющих сознание? Да, но что в этом интересного? Используя лишь слова — и щедрую помощь в физических мучениях — чтобы сломить кого-то, намного приятнее. — Они идут, — шепчет он, наклоняясь, пока его лицо не оказывается всего в нескольких дюймах от лица Изуку. — Какое ужасное наследие ты несешь в себе. Знаешь ли ты, что Всемогущий смотрел, как умирает Шимура Нана? Он видел, как я нанес удар, который оборвал ее жизнь. Шимура видела, как умер ее наставник, а тот наблюдал, как его наставник умирает раньше него. К сожалению, это отклонение, но я думаю, что смогу с этим справиться, не так ли? — он отстраняется, убирая руку ото рта Изуку. Лицо Изуку, не оставившее своей страдальческой гримасы, искажается еще больше, когда он смотрит на Хисаши. — Просто с-сделай, просто покончи с этим. — Ой? Что это? Ты умоляешь о смерти? — губы Хисаши растянулись в широкой улыбке. — До какого же отчаяния я тебя довел! Не волнуйся, с этим будет «покончено» достаточно скоро. И вот его реплика: группа молодых людей, очевидно, друзья юного Изуку, с грохотом перелетают через груду обломков и внезапно останавливаются. — Отойди от него! — кричит один из них, и взмахом руки Хисаши отводит столб пламени. — Сейчас, сейчас, — говорит он, качая головой. — Это было неосторожно. Разве вы не видите, что у меня? Все подростки замирают. Как предсказуемо. Как жалко. Он старательно проецирует свой голос так, чтобы все вокруг могли его слышать. — А теперь попроси еще немного для меня, Изуку. Или ты слишком горд, чтобы просить смерти на глазах у своих друзей? Он наблюдает, как Изуку снова собирает все свои силы, мальчик вдыхает и пытается успокоиться, прежде чем выплюнуть «пошел ты» Хисаши с задыхающимся шипением. Хисаши прищелкивает языком и качает головой, продолжая говорить так, чтобы все могли слышать. — Какой позор. Не волнуйся, тебе больше не нужно умолять. Я и так хочу, чтобы мы могли провести немного больше ценного семейного времени вместе, дорогой сын. Я обязательно когда-нибудь найду твой призрак. Он ставит ногу на живот Изуку, обхватывает рукой этот зазубренный маленький шест и встает, вытаскивая арматуру на ходу. Изуку даже не хватает дыхания, чтобы закричать, у него нет сил бороться, когда все его тело напрягается. Его сломанные пальцы хватаются за землю, когда полузадушенный булькающий почти крик вырывается из его горла. — Как жаль. От напряжения становится только больнее. С хлюпаньем арматура выходит из тела, и Хисаши отбрасывает ее в сторону, сходя с почти трупа его сына. Доктор, насчет перемещения. Сейчас самое время, командует он. Последнее, что он слышит перед тем, как черная грязь уносит его, — это панические крики друзей Изуку. Лениво он гадает, кто из них будет следующим обладателем, приговоренным к смерти от его руки. Он с нетерпением ждет встречи с этим человеком… и его убийства.