Между адом и раем

      — Боюсь прогноз будет неутешительным.       Молодой человек, ожидающий в коридоре напротив двери реанимационной палаты, вскочил с пола, как только увидел вышедшего хирурга, и от его миловидного ангельского личика остались одни только крупные тревожные глаза. Доктор Юн прикрыл веки, собираясь выдать сложную для осознания и тяжёлую эмоционально информацию: перешёл в режим человека-робота, чётко выполняющего свою функцию — сообщить всё, что важно о состоянии пациента и вариантах развития событий, высказать формальные слова сочувствия и продолжить работу.       — Сейчас пациент в искусственной коме, мы делаем всё возможное, но вероятность выживания очень низкая, — проговорил чётко поставленным голосом и приготовился к наступающей слезливой истерике: что ещё можно ожидать от парня с такой женственной внешностью и переполненными эмоциями глазами?       Однако тот выслушал спокойно и вроде как не собирался поддаваться эмоциям: глаза на мокром месте, но губы плотно сжаты, пальцы цепко на коленях. Отлично, значит, он из тех, кто все эмоции держит в себе, и не придётся звать медсестёр и колоть успокоительное. Кем там он приходится пациенту? Друг? Брат? Партнёр?       — Не уверен, что вы знаете, поэтому должен сообщить, — доктор Юн прокашлялся, привлекая внимание, и продолжил, когда взгляд парня передвинулся со стены на него. — Шанс спасти пациента есть — срочная пересадка сердца. Однако, это очень трудноосуществимая и дорогостоящая операция, и есть риск, что пересаженное сердце не приживётся — нет времени провести все необходимые обследования, чтобы узнать есть ли среди наших доноров подходящие…       — Моё сердце подойдёт, — парень слегка пугал стеклянным омертвевшим взглядом: любые эмоции вытеснены жёсткой уверенностью.       Доктор Юн снова прокашлялся — на этот раз, чтобы собраться с мыслями, но парень предупредил все его высказывания: видимо, заранее был готов к такому раскладу событий.       — Я совершеннолетний, моя группа крови и резус-фактор совпадают с его, сердце подходит по размеру, у меня нет никаких хронических заболеваний и вредных привычек. Что там ещё нужно? — отчеканил, как самоуверенный юнец на собеседовании на свою первую работу. Будто вопрос жизни и смерти — это что-то повседневно-тривиальное, через что проходит каждый. Доктор долго смотрел во всё ещё блестящие глаза, наполненные жёсткой решимостью. Пытался понять мотивы, руководящие этим молодым человеком, способным пожертвовать собой на раз-два.       — Долго будете тянуть? — глаза парня потемнели, взгляд потяжелел. — Дайте мне все бумаги, что я должен подписать, и быстро — сами говорили, что времени мало.       — Ваши родственники согласны с вашим решением? — вздохнул хирург, помассировав переносицу: действительно нет времени на лишние раздумья.       — У меня нет родственников. Я вырос в детдоме. Паспорт и свидетельство у меня с собой, и все нужные документы.       Доктор Юн кивнул и послал медсестру за соглашением. Молодая нерасторопная девчушка замерла, прикрыв рукой рот, глядя на парня восхищённо и сочувствующе — впечатлилась ангельской внешностью, прониклась широтой души: что взять с юности в башке? Пришлось её поторопить.       — Кем вы приходитесь пациенту?       — Разве это имеет значение? Законы нашей страны не запрещают донорство не родственникам.       — Просто интересно, — пожал плечами хирург: заодно убить время в ожидании медсестры.       — Мы встречаемся, — коротко ответил парень, сложив руки на груди и отвернувшись в сторону. — И я не нуждаюсь в вашем мнении о нашей ориентации, будьте добры попридержать все вопросы и замечания при себе.       — А вы не думаете каким сильным ударом для него может оказаться ваше решение? — спустя пару минут молчания спросил доктор.       — Вы не скажете ему правду, сообщите то, что я скажу. А я без него всё равно не смогу жить. Спасти его — моё желание и моя обязанность.       Доктор Юн покачал головой, ухмыльнувшись, пока парень не видит. Как глупа и максималистична молодость. Вот сдалось этому пацану бессмысленное геройство? Он не дурен собой: погоревал бы годик-другой и нашёл себе другого партнёра, зато продолжил бы жить. Но нет, привязанность, основанная на простом соединении химических элементов, руководит сознанием, заставляя верить, что любовь — это то, ради чего стоит отдавать жизнь.       Прибежала медсестра, передала парню планшет с прикреплёнными листами документов, при этом выронив на пол ручку.       — Вы же умрёте, — пролепетала, не прекращая смотреть с ужасом и восхищением.       — Зато он будет жить, — парень опередил её, подняв ручку, снял зубами колпачок и быстро заполнил все графы и строчки для подписей.       Доктор Юн хмыкнул, увидев, как впечатлил эту молоденькую дурочку столь пафосный лаконичный ответ.       — У вас ещё есть время передумать, — сообщил напоследок для проформы, хотя сомневался, что способен тут на что-либо повлиять.

***

      Любой город в рождественскую ночь — это яркие огни праздничного настроения: ослепительная иллюминация, тёплый уютный свет гирлянд, переливающиеся игрушки на нарядных пышных ёлках. Люди смеются и улыбаются так искренне, будто в каждом проснулся счастливый ребёнок.       Так было раньше.       Сейчас Рождество — всего лишь дата в календаре, а праздничное украшение улиц — обычные декорации для чьей-то красивой жизни. Огни иллюминации выжигают глаза, лампочки гирлянд светятся желчью, смесь снега с дождём колет лицо, от запахов жирной масляной выпечки желудок выворачивает наизнанку. Люди, неумеющие веселиться без алкоголя, сбросили человеческие шкуры и раскрашивают асфальт блевотиной, мамочки с детьми и семейные пары брезгливо обходят их стороной. Как, однако, избирательно настроение: чтобы увидеть вокруг сказку, нужно сначала убедить себя в том, что ты сам — сказочный персонаж, и тогда вокруг тебя будет только хорошее, а плохое уйдёт на задний план.       Со Чанбин спрятал замёрзшие руки в карманы. И зачем его понесло в центр? Хотелось занять время, отвлечься от себя, а теперь он стоит по центру многолюдной площади и бездумно пялится на двухметровую ёлку, украшенную в европейском стиле. Чувствует себя максимально неловко: не только из-за того, что завис, как умственно отсталый, мешая движению, но ещё и заметил какими взглядами смеривают его старую куртку — потрёпанную, с дыркой на месте оторвавшейся кнопки-пуговицы, грязную на рукаве. Ещё и кроссовки потёртые и замызганные, позорище.       Он наконец пришёл в себя настолько, чтобы отойти подальше, и поднял воротник, натянув его как можно выше на лицо. Вспомнил внезапно, как в прошлом году Феликс поцеловал его под этой же грёбанной ёлкой, взяв за подбородок ледяными пальцами и улыбаясь смущённо после того, как отстранился. Мило лепетал что-то о том, что хотел согреть, извинялся за внезапность.       Такое ясное, будто принадлежащее вчерашнему дню, воспоминание его образа: глаза, сияющие тёплыми звёздами, заразительная откровенная улыбка, опущенные ресницы, прикрывающее смущение во взгляде, никогда не хмурящиеся брови.       Феликс всегда заботился о нём, всегда открыто выражал свои чувства, ничего не боясь, даже собственной неловкости. Подарил в ту ночь варежки, их сейчас Чанбин нащупал в кармане — почему-то тёплые, будто это тепло никуда и не уходило: то самое, живое, надёжное, растапливающее повседневную скуку и тревожность, обогревающее душу и сердце — тепло ладоней, которые Феликс клал на замёрзшие щёки Чанбина, перед этим растерев пальцы и согрев их собственным дыханием, тепло щекочущих поцелуев со вкусом сладкого свежесваренного какао, тепло дурацких, но милых рождественских свитеров, из которых Феликс не вылезал зимой, уютное тепло откровенно нагого тела, в холодные ночи согревающего лучше любого одеяла, тепло домашней вкуснейшей выпечки, укутывающей ароматом любви и заботы всю съёмную квартиру, тепло проведённых вдвоём за просмотром комедийных шоу и дорам уютных вечеров — всё, что связано с Ликсом, пропитано бесконечным теплом и искренними оголёнными чувствами, неустанно пылающими, как огонь в камине. Феликс и был этим огнём — домашним, уютным, незаменимым, надёжным и неутомимо раздаривающим своё бесконечное тепло: от всего горячего добрейшего сердца, от всей кристально чистой души.       А сейчас единственное тепло, что Чанбин чувствует — слёзы, сбежавшие по щекам. Мокрую кожу мучительно щиплет морозом, наказывающим его за слабость.       — Дядя, не плачьте, — какой-то мальчик потянул его за рукав. — Мне тоже грустно, когда я вспоминаю, что праздник всего на одну ночь. Это ничего — потом будут другие праздники.       Он сунул в руку Чанбина что-то мягкое. Со сжал кулак и поспешил поскорей смыться: ещё не хватало сейчас нагрубить пацану, привлёкшему к нему всеобщее внимание. Ребёнок хотел как лучше: зачем же его обижать почём зря?       Ветер дул в шею, задувал в рукава. Холодно, чертовски холодно.       Чанбин разжал кулак. На ладони — маленькое плюшевое сердечко-брелок. Оно падает на перину редкого, не успевшего растаять, снега, а Чанбин идёт по направлению к метро: сесть в вагон, закрыть глаза и ехать, и Ликс сидел бы рядом, неощутимым, но согревающим воспоминанием. Однако в этом году в рождественскую ночь проезд сделали бесплатным, и людей в метро чуть ли не больше чем в час-пик — не лучший способ провести время, когда хочется побыть в одиночестве.       Зря он вообще решил выбраться из дома — выбил себе всего пару часов, и впереди ещё длинная ночь, озаряемая вспышками громыхающих салютов, заметных даже сквозь плотно закрытые портьерные шторы. Чашка крепкого чёрного кофе, перемещение спама с поздравлениями от магазинов и сайтов в корзину, просмотр нового детективного сериала. Цель — продержаться всю ночь без сна. Возможно, для этого лучше всего бы подошёл марафон хорроров, но с недавних пор Чанбин больше не мог их смотреть, поэтому приходилось ограничиться детективными триллерами: тоже неплохо держит в напряжении. По крайней мере до тех пор, пока он в силах думать и следить за сюжетом.       Проблемы со сном начались одновременно с окончанием реабилитации после комы, когда он узнал о смерти Феликса: врачи сообщили, что он погиб в автокатастрофе, а похороны состоялись, когда Чанбин ещё не был в состоянии передвигаться. Долго не мог поверить в эту чушь — какая автокатастрофа, почему так внезапно, почему сейчас? А потом — почему так жестоко и несправедливо, зачем судьба забрала у него всё и позволила жить? Сутки истерик, судороги отчаянья и тревоги, попытка покончить со всем этим своими силами, больница, психушка и психотерапевт, сумевший найти общий язык с его ранеными, корчившимися в агонии демонами и научивший Чанбина тому же, чтобы он смог уживаться вместе с этими мрачными созданиями, мучавшими его болью, воспоминаниями, тревогой, унижением, апатией, обидой, виной, ненавистью — и днём, и ночью во снах, таких отчётливых и эмоциональных, что казались реалистичнее жизни. От этих кошмаров не было спасения, не было идеального лечения: снотворное и таблетки по неизвестным причинам помогали изо дня в день по-разному, а когда казалось, что всё позади и он может забыть о своих ночных испытаниях — жуткие сны возвращались, поджидая нежданным гостем, повязывающим петлю на шею.

***

      Пахнет горелым, разряжённый раскалённый воздух опаляет лёгкие: с каждым вдохом будто втягиваешь в себя огненные искры, поджигающие тело изнутри. Глаза вот-вот вытекут расплавленной смесью, сухая поверхность кожи облезает ошмётками.       Что это за адское место? Чем больше видишь, тем больше ужасаешься местному рельефу: пещерные стены, как уступы карьера, сужаются книзу, и, если приглядеться, покажется, что некоторые камни своими очертаниями напоминают людей, скорчившихся в судорогах предсмертной агонии, застывших на пиковом моменте мучений — их руки тянутся к смотрящему, а рты молят о помощи. По каменным стенам стремительно стекают клокочущие реки крови, падающие в ров с клубящимся над ним отвратительным смрадом гниющих тел.       В алой бездне топят мальчика: эхо разносит захлёбывающиеся булькающие звуки, при каждом погружении и вытаскивании тела взметается веер кровавых брызг.       Надоело. Что ещё можно сделать с человеком, пока не пришлось его оживлять?       Например, поломать кости, чтобы насладиться гаммой разнообразных криков и звучанием тресков — у каждой косточки свой особенный.       Кровь после купания обволакивает голое тельце необычными роскошными одеяниями. Через пару мгновений она высохнет и запечётся, приобретя уродский грязный оттенок. Хотя не важно: старую кровь заменит новая, свежайшая, и вновь будет красиво.       Длинные, склеенные кровавыми сосульками ресницы трепещут, и глаза раскрываются — чистые, невинные, детские. Такие же были у Ликса, если представить эти глаза у взрослого.       С чего бы начать? Маленькие пальчики ломаются легко, как сухие ветки в лесу.       Что-то зажато в кулачке с недетской отчаянной силой. Последняя надежда на спасение.       Хруст из пяти нот под аккомпанемент визгов.       И ради плюшевого сердечка-брелка стоило тратить последние силы? Разумней было бы пытаться сопротивляться. Люди столь безрассудны и глупы в своей искренней вере.       Чанбин знает этот брелок, а значит, знает и мальчика.       Почему? За что так с ребёнком?!       Это не мои мысли. Так ты всё-таки следишь?       Отстань от ребёнка!       Я имею право делать с ним всё, что захочу: его хранитель не пришёл, когда я забирал его, значит он по праву пересёк врата ада — его шанс потрачен впустую. Всё заслужено.       Он всего лишь ребёнок!       И что? Его время вышло. Третьего шанса не дано.       Треск, треск, треск.       Крик кипит в горле, голос срывается на хрип.       Ни одна кость не останется целой.       Чанбин просыпается в крике, его душат слёзы отчаянья. В бессильном гневе скидывает на пол одеяло и бьёт подушку кулаками. Выдохшись, сворачивается комком, дрожа.       На этот раз — лживое забвенье, обманчиво начавшееся сном без сновидений.

***

      Он стоит на берегу каменистого пляжа. Блёклое струящееся небо падает на лениво перекатывающее волны море. Вода — цвета мокрого асфальта, камушки под ногами пестреют серыми кляксами, в глубине берега туманная дымка размывает очертания колючих голых кустарников.       У самой кромки воды, на стволе гниющего дерева, кто-то сидит. Юноша, мужчина — со спины возраст не понять.       Резкий порыв ветра вызвал мурашки. Холодно.       Сидящий повернул голову, будто почувствовал бесшумное присутствие Чанбина.       — Здравствуй, — похлопал по чернильной коре дерева, предлагая сесть рядом.       Чанбин нерешительно подошёл ближе, не зная, как реагировать на незнакомца. Его лицо казалось смутно знакомым: длинные тёмные волосы, высокий лоб, благородные породистые черты лица. И вроде бы совсем молодой, вряд ли намного старше Чанбина.       — Хеллоу? Коничива? — парень помахал рукой, привлекая внимание. — Я же правильно подобрал язык, почему ты не реагируешь?       Нахмуренные брови, капризно поджатые губы: сейчас взрослый, а тогда — ребёнок. Кто-то из далёкого детства, кажется, времён детсада. Наверно, они дружили. Как же его звали?       — Хёнджин так Хёнджин, мне без разницы, — парень будто прочёл мысли Чанбина. — Я знаю, что ты умеешь говорить, поэтому ответь: когда ты прекратишь?       Он встал с дерева и сразу стала заметна разница в их росте — высокий, хорошо сложенный. Чанбин робко поднял взгляд и окаменел, встретившись с его глазами: словно взглянул на дно бездонного чёрного колодца.       Тело будто пронзило осколками.       Сон, в котором добродушной, ничего не подозревающей бабушке перерезают горло.       Сон, в котором на невинной девушке оставляют грязные отпечатки насилия, а потом смеются, наблюдая, как она топится в ванной.       Сон, в котором сворачивают головы котятам на глазах у плачущих детей.       И сон, в котором мальчику ломают кости.       — Это всё ты!       Осколки разрываются в теле иглами ужаса, пронзая лёгкие — не вдохнуть.       — Монстр, — Чанбин пятится, не в силах оторвать взгляд от холодно-красивого лица, принявшего равнодушное выражение.       — Называй, как хочешь. Но я бы предпочёл звание демона — благородней звучит, не находишь?       «Хёнджин» холодно ухмыльнулся, не отрывая от Чанбина насмешливого взгляда, и сделал шаг навстречу.       — Не подходи!       Демон послушно отошёл на пару шагов, заявив оттуда:       — Успокойся. Я ничего тебе не сделаю, если ты пообещаешь, что прекратишь вмешиваться в моё сознание.       — Я не вмешиваюсь! Понятия не имею, о чём ты!       Взгляд демона потяжелел, и Чанбин поспешил исправиться:       — Если ты о моих снах, то я не знаю, как их прекратить! Я сам хочу перестать их видеть!       Вместо раздражения — сдержанный, но леденящий душу холод. Демон за секунду пересёк расстояние между ними — Чанбин успел лишь вздрогнуть.       — Знаешь самый лёгкий способ прекратить сны? — почти ласковый шёпот на ухо. — Нужно всего лишь сдохнуть.       — А если смерть — это бесконечный сон? — прошептал Чанбин, не отдавая себе отчёта в действиях. — Тогда ты никогда не сможешь от меня избавиться.       Томительная секунда мучительного, наполненного ужасом ожидания сменилась взрывом хохота.       — Какие же люди наивные! — демон смеялся, хлопая в ладоши. — Однако ты интересный случай, — устав смеяться, он вытер выступившие от смеха слёзы и, склонив голову набок, осмотрел Чанбина сверху вниз. — Было бы слишком скучно просто избавиться от тебя.       Чанбин впился ногтями в ладони, пытаясь совладать с дрожью. Обошлось?       — Тогда интересней было бы помочь мне избавиться от снов? — сначала предложил, потом понял, как обнаглел из-за заторможенного страхом разума, и в ужасе закусил губу.       Но Хёнджин приподнял брови и снова рассмеялся.       — Я подумаю, — демон приготовил пальцы для щелчка. — Проснись!

***

      Чанбин нашёл себя на полу: тело ломило, простынь стискивала ноги, словно кокон. Кажется, он упал с кровати, оттого и проснулся. Майка прилипла к липкой влажной спине, холодный пот лился струями, челюсти отбивали дрожь.       Холодно, как же холодно.       Чанбин обнял себя за плечи и уткнулся лицом в согнутые колени, но теплей не стало. Феликс сейчас бы привлёк в свои объятья, укутал теплом, осыпал щекоткой поцелуев, заворковал бы что-нибудь приятное и ненавязчивое, и холод был бы навеки изгнан из тропического климата любви и заботы. Бин скрестил руки и положил ладони себе на плечи — если не зацикливаться на ощущениях, можно представить, что его обнимает кто-то другой, что это руки Ликса, его Ликса, его любимого Ликса.       Горло свело судорогой, тело затрясло: никакая ёбаная психотерапия не способна разморозить его жизнь и разогреть сознание, застывшее в одном неизменно ледяном состоянии, он полностью — льды антарктиды, неощутимые из-за обморожения конечности, всё внутри — трещины, ледяные осколки. Он продолжает жить только по одной причине — ладонь накрывает её поверх груди: его чужое сердце. Он понял не сразу, только спустя несколько месяцев осознал подозрительные детали в рассказах врачей, уловил несовпадения и провёл своё исследование — неделями торчал в архивах библиотек, переворошил все новостные сайты в интернете, умудрился добиться разрешения на просмотр камер в месте предполагаемого столкновения, и осознал, что никакой автокатастрофы вовсе не было, что на самом деле случившееся совершенно прозаично, как в слащавых пересахаренных мелодрамах. Его Ликс-и — жертва любви, апостол блаженной благодетели и безрассудства, слуга собственной добросердечности, совершенно безумный придурок, и Чанбин обязан сберечь его сердце — с благодарностью принять прощальный подарок. В этом его убедил психотерапевт, это он понял и осознал сам, принял шанс жить дальше, перестал ненавидеть себя за то, что живёт. И он живёт, живёт как-то по минимуму, пока понятия не имея как жить по-другому, попросту выживает, пытаясь как-то совладать с собой и со всем, что с ним происходит. Но время шло, а силы заканчивались, и он всё больше врал своему психотерапевту, психиатру, врачам и всем, кто в него верил.       Сердце забилось раненой птицей, и Чанбин испугался за него, положил поверх правой ладони, прижатой к груди, ещё и левую, пытаясь удержать, силой заставляя себя успокоиться. Сосредоточился на составлении планов: в первую очередь — проконсультироваться насчёт шизофрении, вдруг его сны — первый тревожный звоночек, особенно этот сегодняшний, когда он увидел и поговорил с каким-то собирательным образом его невинных детских воспоминаний и подавляемого желания умереть.       — Ликс-и, — Чанбин постучал по груди над сердцем, — ты знал, что мне надо писать книжки, с моей-то фантазией и умением в ней застревать? — грустно усмехнувшись, он заставил себя подняться с пола.