Вчерашний дождь

Чимин не знал, зачем он продолжал приходить на пляж, к воде, к бесконечным волнам и закатному солнцу. Или нет, конечно, он знал, но предпочитал думать, что не знает. Так было легче, кажется, хотя он не мог полностью осознать, что для него сейчас лучше, а что хуже. Всё вокруг смешалось в непонятный клубок событий, мыслей и чувств – неизменным остался только пляж. Песок, волны, лучи закатного солнца. Он всегда приходил на закате. Думал, что если будет пялиться на окружающую его знакомую обстановку достаточно долго, то в конце концов увидит его. Это было глупо, так глупо, совершенно нелепо. Чимин знал, что не увидит Чонгука, облитого лучами закатного солнца. Но сознание, такое привыкшее к тому, что он тут был – вот ведь недавно только был, стоял по щиколотку в воде, оглядывался на Чимина и улыбался. Мягкий, оранжевеющий свет солнца всегда так красиво ложился на его кожу, подсвечивал всю его фигуру, пока не начинало казаться, что Чонгук был чем-то неземным, спустившимся лишь на мгновенье – и вместе с тем он был таким реальным, таким тёплым, таким сжимающе сердце живым. Где же он сейчас, будто с жалкой надеждой, с горьким непониманием вопрошал Чимин внутри себя – и каждый раз реальность произошедшего врезалась в него, будто несущийся на всей скорости поезд, выбивала из лёгких весь воздух, а из головы – все мысли. Потому что Чонгука тут больше не было и никогда, никогда-никогда-никогда не будет. Чонгук был в земле. Чонгук… нет, даже сейчас, спустя почти три месяца после аварии, Чимин не мог даже внутри себя произнести это слово. Потому что произнести его означало придать происходящему реальности. Признать, что Чимин не почувствует больше его тёплых прикосновений, что Чонгук никогда не улыбнётся ему открыто и тепло, не засмеётся над очередной глупой шуткой, не скажет в своей излюбленной манере: «Чимин, пошли что покажу». Нет, с этой мыслью Чимин пока не мог смириться. Они с Чонгуком познакомились на этом вот самом пляже. Чимин уже и не помнил, чем тогда был занят и почему вообще оказался у воды – для него это был самый обычный день, пока к нему не подошёл какой-то парень, которого он видел в первый раз в жизни, и не спросил с улыбкой, можно ли его, Чимина, сфотографировать. Чимин тогда изогнул бровь и ответил вопросом на вопрос первое, что влетело в голову: – Это что, подкат такой? Незнакомый парень перед ним слегка смущённо рассмеялся. Он был очень симпатичный, в цветастой яркой рубашке и пляжных шортах едва выше колен, в ушах у него были серёжки, много разных серёжек, бровь и губа тоже были проколоты. Когда он поднял на Чимина слегка робкий, но вместе с тем искрящийся весельем взгляд, Чимин мог признаться, что он слегка завис. – Может быть, – сказал парень и подмигнул ему. У Чимина вылетели из головы все связные мысли, поэтому он ничего не ответил. Этот парень что, действительно с ним флиртовал? С Чимином и раньше такое случалось – но никогда с такими симпатичными парнями. С парнями, которые и самому Чимину могли бы понравиться. Поэтому он застыл, глядя на незнакомца с приоткрытым ртом. На лице парня тоже возникло сбитое с толку выражение, будто он не понимал, почему Чимин так пялился, будто совершенно не осознавал своей привлекательности. Его большие тёмные глаза распахнулись шире, губы едва приоткрылись и боже, какой же он был очаровательный. Этот парень что, правда хотел познакомиться с Чимином? Он действительно был би или геем? Подождите, Чимину требовалась секунда, одна только секундочка, чтобы прийти в себя. – Эм, с тобой всё хорошо? – поинтересовался парень, и Чимин осознал, что всё продолжал пялиться на него без единого проронённого слова. Он тут же прочистил горло, на мгновенье отвёл взгляд, чувствуя, что краснеет, а потом подумал – к чёрту. Чимин твёрдо глянул парню в глаза, а затем протянул ему руку и улыбнулся: – Я Чимин. Лицо парня озарила ответная улыбка, и Чимин почувствовал, что начинает влюбляться в то же самое мгновенье. – Чонгук, – сказал парень, пожимая его руку. Чонгук, как оказалось, был фотографом и действительно подошёл потому, что ему захотелось Чимина пофотографировать. Чонгук выдал что-то вроде: «Ты очень красивый, Чимин, я как тебя увидел, не смог думать ни о чём другом». Чимин чётко помнит, что после этой фразы в голове его появилась восторженно пищащая мысль навроде: «Да ты себя-то видел с твоим лицом и телом?!» Они друг другу сразу понравились. В тот день у Чонгука так и не получилось сделать фотографии, потому что они проболтали час, сидя вместе под пляжными зонтиками, глядя на набегающие на песок волны, а затем у Чонгука зазвонил телефон, и он сорвался куда-то по «срочным делам». Но перед этим уговорил Чимина устроить фотосессию в следующий раз. Они обменялись номерами – и началось. У Чимина с его учёбой и работой было не так много свободного времени, поэтому запланированная фотосессия должна была состояться только через неделю. И всю неделю Чонгук без перерыва ему написывал, будто у него других дел не было. Чимин, может, и бурчал немного – не привык общаться через сообщения, не видя собеседника, – но внутри себя был на самом деле ужасно счастлив. У него сердце заходилось каждый раз, когда на телефон приходило оповещение и внутри что-то огоньком теплело, когда он видел, что ему пришло сообщение от Чонгука. Фотосессия всё-таки состоялась – также, как и пара часов разговоров сразу после неё. Чимину тогда стоило бы уйти пораньше – работа сама себя не сделает, – но он не мог от Чонгука оторваться. Ему было с ним хорошо, и не только потому, что тот был таким красивым, что Чимину хотелось то ли плакать, то ли молиться, то ли дрочить до посинения – в душе, конечно, где никто не мог быть этому свидетелем. Нет, Чимину с Чонгуком было хорошо просто потому что. Не было какой-то определённой причины, но Чонгук был… наверное, можно было сказать, что Чонгук был человек Чимина. Они были похожи, им было интересно вместе, и внутри что-то ёкало и сжималось – так бы Чимин это описал по крайней мере. Перед тем, как Чимин ушёл, Чонгук едва смущённо, но вместе с тем решительно взял его за руку и едва сжал осторожным, но сразу ясно было что ни разу не дружеским, очень нежным жестом. Это Чимин хорошо запомнил, как и то, как сильно билось тогда его сердце. Он запомнил их бесконечные разговоры обо всём, что привлекало их внимание и мысли, о беспрерывных – и таких плохих – шутках Чонгука, которые каждый раз вызывали у Чимина смех. Их первый поцелуй. Их первый секс. Их решение съехаться. Рутина совместной жизни, то, как они притирались друг к другу, мелкие стычки и даже парочка крупных ссор, после которых Чимин – всегда Чимин – уходил, хлопая дверью. И уже позже, когда оба они остывали в одиночестве, переваривали свою обиду, – извинения, вновь спокойствие и примирительный, жаркий секс. Они были вместе три с небольшим года. Так много и так до обидного мало. Они успели узнать друг друга до малейших трещинок – и всё равно оставалось ещё так много неизведанного, нераскрытого в уголках их душ. Чимину хватило этого времени, чтобы полюбить Чонгука так глубоко, как, кажется, он никого никогда не любил. Это была случайность, или судьба, а может судьбоносное совпадение – что бы это ни было, это было чем-то особенным. А потом случилась авария. Как гром среди ясного неба. Свалилась на голову, будто кошмарные новости из другой вселенной – потому что не могло такого быть, просто не могло, Чонгуку было чёрт возьми двадцать пять лет, двадцать пять. У него впереди была целая жизнь, жизнь с Чимином, они это уже решили, разве нет? Чимин для себя решил – а значит такого просто не могло произойти. Друзья после всего пытались его поддержать, но он отстранялся от них и их поддержки. Друзья были Чимину дороги, хоть он и не мог сейчас этого ощутить, сосредоточенный на своей боли, погрязший в горе потери. Он знал, что его близкие хотели ему помочь – но они не были Чонгуком. Никто не мог заменить ему Чонгука, никто в целом мире. Он гнался и гнался за этой картинкой в своей голове, за картинкой смеющегося, улыбающегося Чонгука или плачущего, разгневанного, обиженного, уязвлённого – любого, но живого, живого. Чимин никогда не мог его догнать. Это было будто гнаться за прошедшим день назад дождём – бесполезно. И вместе с тем Чимин не мог перестать приходить на пляж, где они так часто гуляли вечером, и то Чимин, то Чонгук дурачились по очереди – или вместе. Они говорили о чём-то во время этих прогулок, всегда о чём-то интересном, но сейчас Чимин почему-то не мог вспомнить ни одной темы, ни фразы, ничего. Только смутное ощущение тепла. Иногда они ни о чём не говорили и просто шли молча, погружённые в свои мысли, и всё равно были в этот момент вместе. Ему с Чонгуком было так хорошо – почему же это должно было закончиться? Иногда Чимин садился в свою машину, которую так часто делил с Чонгуком, когда они выезжали на природу, или в большой торговый центр минутах в десяти езды от города, когда навещали хорошего друга Чонгука, что всегда был занят музыкой, но в его неубранной квартире было до странного уютно. Юнги каждый раз предлагал им чай, а Чонгук всегда отказывался, смеялся и просил кофе. Юнги знал, что Чонгук чай не пьёт – почти никто здесь его не пил, все выживали на кофе, – но Чимин видел, что это была такая шутка между ними двумя, за которой, конечно, пряталась только им двоим известная история. Чимин всё хотел спросить, что это была за история, но так и не спросил. А теперь уже никогда не узнает. У Юнги он не был ни разу после дня аварии. К горлу подкатил ком, и Чимин уселся на песок, едва сдерживая дрожь, но не отрывая мокрых глаз от позолоченной светом садящегося солнца воды. Небо было оранжевое, яркое, совершенно чистое. Чимин проглотил первый всхлип, но второй – не смог, уткнулся в сложенные на коленях руки и некоторое время беззвучно сотрясался в рыданиях. Когда он поднял голову, солнце уже почти зашло, и вокруг заметно стемнело. Чимин вытер лицо рукавом футболки, как смог, радуясь одиночеству – ему не хотелось никого видеть, а ни единой живой души кроме него на пляже не было – и, не поднимая головы, едва переставляя ноги, направился домой. Куда ещё ему было идти? Дома всё было по-прежнему. Чимин не стал включать свет, а только зажёг небольшую напольную лампу, которую они с Чонгуком купили в магазинчике подержанных вещей, потому что Чонгуку она показалась ужасно забавной. Лампа была, по мнению самого Чимина, нелепая, совсем некрасивая, но он никогда не мог Чонгуку отказать, особенно когда его глаза так светились весельем и он очаровательно выпячивал нижнюю губу, пытаясь уговорить Чимина эту лампу взять. После аварии Чимин всё порывался её выбросить, не мог без слёз на неё смотреть, но так и не сделал этого. Лампа продолжала стоять на своём законном месте, как и их с Чонгуком фотографии. Их было всего четыре штуки распечатанных, поставленных в рамочки – всё остальное хранилось у Чимина на телефоне и на камере Чонгука, – но эти несколько фотографий Чонгук распечатал сам, и рамки для них тоже купил сам. Долго выбирал, как же лучше их в небольшой квартире расположить, допрашивал Чимина, который только пожимал плечами – откуда он мог знать, где их фотографиям лучше быть? Это ведь у Чонгука был глаз на всякий там дизайн помещений, да и вообще из них двоих творческой личностью был именно он, так что Чимин оставил выбор ему. Чонгук, конечно, нашёл им всем подходящее место. Чимин взял одну фотографию с полки и вымученно улыбнулся, разглядывая её в полумраке. Она ему очень нравилась, как и все фотографии, которые они делали вместе. Чимину нравилось, что камера могла запечатлеть, насколько хорошо им было вместе. Каждая фотография рассказывала свою историю, но вместе они говорили одно: Чимин с Чонгуком были друг другу предназначены. Чимин с Чонгуком очень друг друга любили. Как возможно было Чимину Чонгука теперь отпустить? – Когда-нибудь, – сказал Чимин хриплым, севшим от слёз и едва узнаваемым голосом. Он не говорил ни с кем уже, наверное, дня четыре, отмахиваясь от звонков и уж точно не выходя на работу из срочно взятого отпуска. Отпуска, который, как Чимин подозревал, закончится увольнением, потому что работать он не мог, когда чувствовал, что в любой момент может потерять самообладание и разрыдаться прямо перед покупателями. – Когда-нибудь, – повторил Чимин уже более окрепшим голосом, продолжая разглядывать их улыбающиеся лица на фотографии, – где-нибудь, в какой-нибудь из вселенных, в какой-то момент мы встретимся снова. Я это знаю, слышишь? Знаю. Затем он осторожно поставил рамку на прежнее место и выключил стоящую в углу лампу, погружая квартиру, принадлежащую теперь только ему одному, во тьму.