Любовь в ожогах

«Ненавижу ждать, но живу в вечном ожидании тебя»

Лаксус думает: лучше бы он выстрелил себе в ногу, вытащил пулю, вставил в рану металлический штык и медленно ковырял, ковырял и ковырял, чем ощущал жгучую боль в районе плеча, груди, сердца… Сжимает губы и почти рычит; нет, не от физической боли — бог с ней, немного заживляющей мази и всё пройдёт. Он морально ощущает себя погребённым заживо. Ну или что-то вроде того: ещё живой, но всё равно понимаешь, что гибель неминуема. Но он рукой сильнее сжимает её плечо, прижимает ближе к себе. Она понемногу уже успокаивается. Больше не говорит о том, что её сердце разбито из-за того, как с ней поступили. Просто всхлипывает и ни о чём не думает. Бесцельно смотрит в разрисованную граффити стену и уже даже не может анализировать ситуацию. Слёзы, истерика и бесконечные монологи в голове, которые она хотела бы сказать тому — другому, — но никогда не скажет, вертятся в голове и изматывают, поэтому в какой-то момент остаётся только смириться. Её бросили. И не так, как это делают обычно; без вот этих киношных фраз: «Дело не в тебе, просто без меня твоя жизнь станет лучше». Нет. Люси ненавидела эти наигранные прощания, которые человек выдавливал из чувства жалости к кому-то, кого когда-то любил. Хартфилия увидела, как её парень изменяет ей. С другим парнем. И тут даже ничего не скажешь, человек мог в какой-то определённый момент понять, что он не такой, каким себя считал. Но Стинг ещё сказал, словно в этом нет ничего такого: «Ничего личного, просто я хотел убедиться». Убедиться? За счёт её чувств? Но уже не трясёт, не волнует и даже кажется каким-то страшным сном. Люси просто прижимается мокрой щекой к плечу Лаксуса, находя в нём молчаливую поддержку. И он не говорит, но в напряжённом дыхании, в каждом прикосновении его горячих пальцев к её обнажённой руке чувствуется это невысказанное: «Ну я же тебе говорил». А ведь он и вправду говорил. И, словно какая-то злобная шутка судьбы, оказался прав. Люси тяжело выдыхает, а потом замирает, словно каменное изваяние. Лаксус всегда оказывается прав; всегда утешает и помогает встать на ноги; всегда рядом. А ещё всегда остаётся единственным, кому приходится зализывать раны. — Пойдём домой? — спрашивает тихо, будто боится, что словами смог бы спугнуть внезапно сошедшее на Люси опустошение. — Можно я сегодня останусь у тебя? — это был не вопрос. Она умоляла. Не смотрела на него, дышала куда-то во впадинку между шеей и ключицей, крепко сжимала его ладонь. И была вся такая открытая, уязвлённая, податливая. Её тело реагировало мурашками на любое прикосновение мужчины. — Я это и имел в виду. Люси, утопая в огромной рубашке Лаксуса, засыпает почти сразу, свернувшись калачиком на его огромной кровати. Она там теряется и выглядит как маленький котёнок. И так же требует кого-то рядом — чтобы защитил и приласкал. Она сквозь сон неразборчиво мычит и не особо спокойно сопит — её сон тревожный, полный кошмаров; её разум не хочет даже на пару часов отпускать недавнюю истерику, просто прячет её глубоко внутри хрупкого девичьего тела. Дреяр уходит в ванную и включает воду просто для того, чтобы Люси, если вдруг проснётся, не вошла сюда. Он снимает футболку и видит, что в тех местах, которые были пропитаны слезами девушки, уже пламенеют красные ожоги. И мужчина почти не морщиться и не реагирует на них. Он бы, возможно, даже не лечил их — а всякие лекарства от ожогов и обезболивающее занимает огромное количество места в аптечке, — но боится, что Люси заметит. Пару лет назад Лаксус думал, что это могло бы даже быть отличной идеей, но слишком быстро осознал, что так чувства не работают. В двадцать пять лет Лаксус внезапно осознал истину: если ты признаёшься в любви, то это не значит, что у другого человека чувства вспыхнут, как по волшебству. Это было очевидно, но подобные вещи всегда выбивают из колеи как раз своей этой ясностью и прозрачностью. Люси и Лаксус пересеклись впервые, когда девушка была ещё ученицей старшей школы, а он — студентом-третьекурсником. Просто мероприятие, просто короткий разговор. Она выбесила его в первые пять минут. Мужчина даже не вспомнит сейчас, чем именно. Просто она фыркнула ему прямо в лицо, словно совершенно не чувствовала опасности, исходящей от парня на четыре года старше; словно игнорировала их очевидную разницу в росте и телосложении. Просто убедилась в своей правоте и, словно осознав, что никогда не сможет щёлкнуть его по носу, самодовольно подмигнула ему и скрылась. Лаксус злился, но после первого же стакана виски отпустил ситуацию — просто избалованная малолетка не стоила его внимания, даже капли места в его сознании. «Всё равно больше никогда не встретимся». Но вселенная, словно развлекаясь, сталкивала их снова и снова. Это были случайные встречи на улице, в торговых центрах, даже в библиотеке, куда Дреяр заходил раз в столетие и то для того, чтобы проведать друга. А он мило (Фрид и «мило» вообще не могут стоять рядом, но чёрт возьми!) общался с этой девчонкой. Кажется, словно они были давно знакомы. С Джастином она была совершенно не такая же. Или ему так показалось. Она увлечённо слушала всё, что говорил парень, воодушевлённо прижимала к груди какую-то книгу и без особой заносчивости отвечала. Тогда Лаксус впервые почувствовал странный укол, словно в левом кармане торчала иголка. Встреча за встречей — и можно было сказать, что они подружились. Они не поднимали тему их неприятной первой встречи, словно её никогда и не было. Просто наслаждались обществом друг друга. Люси подросла, устроилась на подработку официанткой, а Лаксус то и дело приходил в кафе просто для того, чтобы побесить её. Он встречал её вечером, если она допоздна где-то задерживалась, и провожал домой. В какой-то момент Лаксус просто понял, что влюблён. Это было в один из тех дней, когда он с ноутбуком сидел в кафе и дописывал диплом, а она, заправляя выпавшую прядь волос за ухо, стоя за прилавком кафе, обернулась к нему и улыбнулась. Его не пробило дрожью, он не смутился, даже не дёрнулся от неожиданности своих мыслей. Просто приподнял уголки губ в улыбке и уткнулся назад в работу. Всё произошло естественно; за два года Люси переехала в его сердце, а не свалилась, как снег на голову. Только потом он узнал, что вселенная не просто развлекалась, сталкивая друг с другом. Люси плакала, прижимаясь к его груди. И он внезапно почувствовал нестерпимую боль, словно на руку попало раскалённое масло со сковородки. Лаксус принял его за самовнушение, даже за какую-то слишком изощрённую форму эмпатии — но нет, он никогда не был чрезмерно сочувствующим, сопереживающим. И огромные ожоги, оставленные на его груди слезами девушки, лишь в очередной раз это подтвердили. Лаксус приложился головой к холодному кафелю в ванной и долго думал. Точнее, очень пытался, но то и дело цеплялся за своё отражение в зеркале, фокусировался на болезненных следах на груди. Нет, он не мог сказать. Не сейчас. Не тогда, когда сердце девушки разбито. И он почувствовал, словно что-то застегнулось на его запястье. Он со своими чувствами и ожогами от её слёз теперь навсегда был прикован к Люси. Вот так они и жили. К двадцати пяти Лаксус так и не нашёл подходящего момента. Люси то вся была в учёбе, то в работе, то в очередных отношениях, которые — мужчина знал — закончатся обязательно плохо. А Люси словно и не видела его. По крайней мере, как мужчину, как возлюбленного. Лаксус продолжал молчать: если он скажет, то девушка будет чувствовать себя виноватой, может навязать себе чувства. Чёртовы взаимоотношения. Почему так сложно-то? И даже теперь, в который раз нанося мазь на ожоги, почти что тридцатилетний Лаксус так и не может понять, в какой момент он вообще должен был сказать о чём-то подобном? Или ему надо было напиться до чёртиков от грёбаной боли (и физической, и душевной) и рыдать, оставляя на её коленях ожоги? Он не знал. И, честно говоря, потихоньку сходил с ума. Лаксус тихо зашёл в спальню. Люси всё ещё не очень спокойно спала, обнимая во сне подушку. Тактильное создание. И мужчина, выйдя на балкон, закурил. Он специально не смотрел на неё, чтобы не душить себя мыслями о том, что девушка всегда ругала его за курение. Лаксус, глядя на улетающий в окно дым, наконец-то успокоился, слегка улыбаясь. Если они и в самом деле предназначены друг другу судьбой, то однажды Люси так же, как он, — посмотрит и всё поймёт. А до тех пор он будет молча зализывать раны.