similar beyond recognition

      Санеми был готов поклясться, что при виде этого цветастого хаори, сшитого под имитацию крыльев бабочки, у него в животе творилось что-то чертовски странное, будто эти самые бабочки в нём и поселились. Каждый блядский раз, как в первый. Раньше такого чувства Шинадзугава никогда не испытывал, да и начинать не собирался, но невесомые красочные насекомые, проскользнувшие каким-то образом в каждый его внутренний орган, были настроены радикально по-другому. И, кажись, по-крупному.       Канаэ была красивой девушкой. Только бесконечно слепой человек имел бы неосторожность сказать обратное. Она являлась воплощением всего светлого и возвышенного, до чего никому из убогих не дано было дотянуться, но Санеми старался. Он знал, что больше всех не заслужил, что больше всех не подходил, что нет, нет и нет, даже не думай, но всё равно из раза в раз протягивал огрубелую ладонь к свету. Вопреки.       Тело Шинадзугавы опоясывали уродливые шрамы и криво заросшие рубцы, лицо часто выражало либо яростную жажду убивать, либо крайнюю степень неприязни ко всему живому, а глаза на почве постоянных нервов краснели из-за лопающихся капилляров. Санеми привык, что обычные люди всегда от него шарахались, как от прокажённого. И необычные тоже. Большинство Истребителей, бригада Какуши и некоторые Столпы сторонились парня, предпочитая воздерживаться от общения с ним или напрочь игнорировать. Санеми такой расклад был только на руку. Потому что ему нахер не сдалась эта обходительная социализация, как мёртвому припарки. Все добряки могли идти лесом, льстецы – в баню, а лицемеры — прямиком на хуй.       Санеми хуже всего ненавидел лицемеров.       Канаэ была не такой. Девушка затмевала своей искренней, сияющей улыбкой остальных. На фоне неё блекло мироздание, материальные проблемы и кишащая демонами земля. Иногда Санеми даже удавалось расслабиться рядом с ней, позволяя темноте, которая ежедневно тащила его на дно, отступить.       В их первую встречу Шинадзугава ожидал чего угодно, но только не тёплого приветствия с радостным поздравлением на вступление в ряды Столпов. Особенно после того, как ужасно отозвался об Оякате-сама, устроив дебильнейшее представление на вводном собрании, о чём до сих пор глубоко сожалел. Первое впечатление он сам себе неизгладимо похерил, но Кочо, даже несмотря на это, подошла после обсуждения актуальных вопросов по миссиям и проявила желание познакомиться как следует. Как подобает. Якобы «все мы люди и нам свойственно делать ошибки».       Санеми злился, грубил и матерился тогда больше всегдашнего, выводил на ответную грубость, однако девушку такое поведение ни коем образом не смущало. Странная. Из-за чувства вины перед Убуяшики его словно закоротило на собственном промахе, отчего возникала исступленная злоба. Он мстительно думал, что Канаэ была просто глупой и до жути наивной дурочкой. У него в уме не укладывалось, как хрупкая девчонка вроде неё стала Столпом с личным стилем Дыхания в столь раннем возрасте.       А потом дошло. Не сразу, но дошло.       После выполнения очередного не самого приятного задания от Убуяшики, его силком заставили посетить поместье Бабочки. Одержав победу над чудовищными демонами, исподволь пожирающими деревню неподалёку, Санеми весь был покрыт свежими порезами и рваными ранами от слоящихся когтей нечисти. Ему не привыкать — и сильнее доставалось, но мельтешащие перед взором и орущие прямо в настрадавшиеся уши с двух сторон Какуши отпускать его так просто не хотели. Привели к странному особняку с донельзя зелёным садом, который он видел впервые, дали какие-то наставления о приличии, – их Санеми безразлично прослушал – убедились в относительной вменяемости парня ввиду некоторой потери крови и лишь тогда отпустили его с миром.       Мелкие букашки, они у него ещё попляшут, когда парень будет твёрдо стоять на ногах и не норовить каждую секунду грохнуться в обморок. Он зашёл в особняк через парадный вход, красноречиво предупреждая здешних жителей о своём присутствии – заскрипели половицы под тяжёлой поступью. Тут же послышались шаги. К нему выбежали две девочки с пёстрыми заколками в тёмных волосах, явно совсем ещё дети, беспокойно предлагая помочь дойти до свободной комнаты, однако Шинадзугава жёстко обрубил любой телесный контакт на корню. Он и без этой спорной девичьей подмоги обойдётся.       Сам доковылял.       – Шинадзугава-сан, приятно вас видеть.– Появилась в смежных дверях гостевой комнаты Канаэ, чуть клоня голову. Добрая, лучистая и спокойная. Как всегда идеальная, ангельского нимба над макушкой разве что не хватало. Она подошла к Санеми, настороженно сидящему на кровати, и мягко взяла его за раненую руку – да так парень и наебнулся с края постели на пол от неожиданности.       – Бабочкины побрякушки на головах тех девок служили мне знаком, надо было валить нахуй ещё при виде них. – Прохрипел он. Вот почему Какуши затирали ему про вежливость перед отправкой Санеми в дом, полный одних девушек. Он мужчин ещё на территории поместья не заметил, ни в саду, ни в коридоре, нигде. Какого хрена он тут вообще забыл, чёрт возьми?       Кочо иронию не оценила. Сохраняя нейтральную улыбку на лице, она невозмутимо объяснила парню, что ей необходимо осмотреть его травмы и как следует залечить. Мол, к ним специально приходят за помощью многие Истребители, ища временный кров или медицинский уход за увечьями, полученными в схватках с демонами.       Будто домов Глицинии было мало. Они же практически на каждом шагу стояли, особенно в районе, где Санеми недавно уничтожил парочку омерзительных бесов. Парень про себя пообещал вычислить ту бригаду чистильщиков, что по воле случая привела его именно сюда, и преподать собственные уроки «о приличиях».       Судя по всему, Канаэ осточертело слушать его препирания, потому как она лихо взялась за дело без чёткого согласия на лечение. Хотя, по лицу и не скажешь, могло ли ей что-нибудь в этой жизни «осточертеть» или извечная безмятежная улыбка у неё приклеена на берёзовую смолу. Хрен отдерёшь. Санеми как-то в детстве силился почистить ведёрко от этой липкой штуки, так как по-глупости забыл помыть заранее, когда сироп ещё свежий, но к концу стараний обломал об него все отросшие ногти и пару кухонных ножей.       – Вот и всё. – Подытожила Кочо, вытащив обломок жёлто-зелёной древесины из-под кожи стерилизованными щипцами и повязав последний бинт на предплечье Шинадзугавы. Ещё и бантик зачем-то сделала. Сил у парня на ругань не осталось, все сегодняшние соки из него выпили демоны и эта девка, а кто бо́льшую часть – неизвестно. Он завалился спать прямо так, полураздетый, в бинтах по горло, со стойким запахом спирта и крови на теле, забив на спасительный душ огромный болт. Завтра помоется, когда глаза сонно слипаться от одного секундного моргания не будут. На периферии слуха обрывками донеслось:       – Ужин сейчас принесут, Шинадзугава-сан, не засыпайте. – Есть, конечно, хотелось неимоверно, но сон победил с разгромным отрывом очков. Ответом девушке служило громкое сопение.

*

      Наутро Санеми чувствовал себя бодрее бодрого, живее живого, от былой усталости не осталось и следа, особенно после плотного завтрака на веранде. За столом компанию ему составила та же вездесущая Канаэ, однако резко прогонять он ее не стал – это у него было вместо «спасибо». По-другому не умелось. Она что-то ненавязчиво втирала ему о прелести раннего солнца и свежего воздуха на рассвете, и Санеми даже краем глаза глянул за пейзаж над верхушками елей, однако ничего прекрасного там не рассмотрел. Утро как утро. Глаза только не так больно резало, как, например, в полдень. Сжигать дальше сетчатку он был не намерен, потому продолжил есть, не отрывая взгляда строго от тарелки.       – Давайте дружить, Шинадзугава-сан. – Неожиданно перевела Канаэ тему. Голос умиротворённый и плавный, как течение реки.       Он аж чёрным чаем поперхнулся.       – Ты это к чему вообще выдала?       – Ну как, мы же почти близкие, все Столпы друг за друга горой должны стоять, иначе кто другой станет? А вы, как ёжик, иголками отгородились, свернулись в клубок и не хотите ни с кем разговаривать.       Как кто, блять?       Выражение у Канаэ по-прежнему непробиваемое, ни один лицевой мускул не дрогнул – значит, не издевалась. Да хер их разберёшь, этих женщин. У Санеми проблем без них хватало, помимо копания в чужих сомнительных мотивах.       – Я со слабаками в дружбу не играю. – Сказал как отрезал.       И в то мгновение царившая между ними атмосфера поменялась. Воздух вокруг загустел, повеяло холодом с северной стороны, ветки садовых деревьев и кустов зашуршали на лёгком ветру, хотя до этого погода держалась безветренная. У Санеми волосы на загривке встали дыбом, предчувствуя что-то нехорошее.       – Не желаете провести тренировочный бой? Для укрепления товарищеских отношений и поднятия настроя, вам же вчера неслабо досталось, надо поддерживать боевой дух.       – Поддерживать боевой дух… – Эхом за ней повторил Санеми.       Вот чертовка. Укрепление товарищеских отношений, ага, как же, трижды и три раза. Про вчерашнюю миссию Канаэ наверняка напомнила неспроста, косит под дурочку, а на деле…       Что ж, она вызвала его на тренировочный спарринг и Шинадзугава великодушно согласился, в этом нет ничего выходящего из ряда вон. Столпы и Охотники иногда такое практиковали, так что, по идее, Санеми не обязан был никак сдерживаться – неуважительно к партнеру. Никаких принципов или табу на рукоприкладство над девушками он не соблюдал, поэтому был в предвкушении хорошего мордобоя. Зря только мылся ни свет ни заря, сейчас опять весь вспотеет.       Но сожаления Санеми по поводу намечающегося второго захода под душ были излишними, потому что Канаэ впечатала его мордой в землю на первой же минуте тренировки. Чересчур вёрткая – Шинадзугава просто не сумел поймать ее за шкирку и откинуть куда-нибудь в кусты, а она уже материализовалась у него за спиной и так приложила ногой с прыжка – мама не горюй. Не зажившие за ночь раны, которые Кочо собственноручно лечила и теперь так же собственноручно швырнула коту под хвост, отдались простреливающей до самых костей болью. Санеми зашипел, однако встретил поражение в виде бугристой твёрдой почвы лицом к лицу, считай, достойно.       Потребовал реванш, но был критично послан в далёкое никуда (вернее, суетливо завален извинениями и обнадёжен обещанием провести повторную тренировку в следущий его визит). Побесился, поплевался ядом, поплевался землёй, пошёл умыл рожу и в итоге принял её предложение быть друзьями.

*

      С того-то всё и началось. Шинадзугава проклял день, когда додумался завести с ней дружбу. Как мозгов хватило?

*

      Парень наведывался в поместье Бабочки в перерывах между миссиями и поручениями от Оякаты-сама, даже если повреждения, мило подаренные грёбаными демонюгами, были незначительными на фоне прошлых. Канаэ всегда его принимала, разбиралась с любой царапинкой и на постоянной основе завязывала «очаровательные» бантики из марлевых повязок. Санеми сначала переделывал их в нормальные невырвиглазные узлы, но затем бросил это гиблое дело – банты не прекращали стабильно появляться даже при том, что однажды парень чуть не отгрыз Кочо пальцы в процессе такого бинтования.       Шинадзугава приходил не бесцельно – ему нужно было добиться от девушки обещанного реванша и доказать пострадавшей гордости, что ни в коем случае не регрессировал физически, тот бой был лишь мимолётной случайностью, одноразовой акцией снисхождения для той, кто наперекор его враждебному характеру не стала воспринимать всё в штыки и старалась найти общий язык в ущерб себе. Не всякий выдержит сто семьдесят девять сантиметров агрессивной дурости впритирку плечом к плечу на протяжении долгого времени. Но Канаэ вечно находила какие-то отговорки. То за цветами ухаживать надо было, без неё ж у других работниц руки отвалятся, то обучать новеньких цугуко, то пятое-десятое. И так по кругу.       Санеми мерно закипал, принимаясь всё напористее искать с Канаэ встречи.       – Давай сейчас, блять. Срочных дел у тебя нет, не прикидывайся.       – Но, Шинадзугава-сан, у вас сломаны пальцы на правой руке, вы не сможете держать клинок.       – Левой удержу, хрен с правой.       – И сам клинок у вас сплошь повреждён после столкновения с Низшей Луной, ждать новый придётся около недели.       – Тогда рукопашку, вперёд и с песней.       – Пальцы сломаны, Шинадзугава-сан.       Канаэ устало вздыхала, а Санеми разочарованно выл. Он пробовал предлагать драться на обычных палках, но девушка качала головой на любые потенциальные аналоги. Да что ты будешь делать. Шинадзугава натурально сходил с ума от невозможности получить желаемое, сердце ходило ходуном от бешенства, внутри все скручивалось в тугой комок и снаружи тоже давило неподъёмным грузом под тяжестью проигрыша.       Но вскоре, спустя нелепое количество грозных вызовов на поединок и последующих за ними отказов, парень потихоньку перегорел. Медленно, но верно. Не хочет, ну и похер. Потом как-нибудь, и зачем ему, в общем-то, сдалась эта победа – Канаэ же не демон, а пиздить требовалось исключительно их.       – Знаете, – Говорила Кочо, сидя на скамейке с Шинадзугавой посреди её излюбленного цветущего розария, – Мне нравится с вами беседовать, – Она безучастно смотрела вперёд, на распустившиеся бутоны Миранды, и уголок её рта дёрнулся вверх, – Когда вы не просите меня подраться и не выламываете мне дверь.       В глубине ее сиреневых глаз закралась смешинка и, казалось, Санеми раньше не замечал у неё иных эмоций, кроме неизменной миролюбивости, а тут такая щедрость на реакции. Кто бы мог подумать, благодушная Канаэ умела не только глядеть с лёгким недоумением во взгляде и обособляться от внешнего мира за простодушием, но и находить иронию забавной.       – Хотел бы я отозваться о тебе так же, но болтовня у тебя пустая, а ступня тяжёлая. Выбирать не приходится. – Фыркнул Санеми, кладя руку на спинку скамейки.       И тогда он услышал это. Чарующий, как перезвон колокольчиков, гармоничный, как журчание ручейка в лесу, приятный слуху смех. Теплый и чистый. Парня как молнией поразило мощностью в триллион ватт, ошпарило кипятком по и без того испещрённому шрамами лицу. Так бы смеяться над бестолковой шуткой какого-нибудь романтика на первом свидании следовало, но никак не над незаслуженной колкостью, камнем брошенной в её огород.       Санеми не романтик.       У них не свидание.       Но слова его действительно были бестолковыми.

*

      Шинадзугава привычно пришёл на оббитый порог знакомого – как пять пальцев – особняка и занёс кулак, чтобы постучаться, но рука неловко зависла в воздухе, не прикоснувшись к дереву. Что он собирался сделать? Постучать, спустя столько щепок от сотню раз выбитой с ноги несчастной двери? Бессмыслица. Парню было безразлично на приличия, правила этикета и банальную вежливость к окружающим, он творил то, что считал верным и оправданным. У Санеми были собственные принципы, убеждения, мнение, для него соблюдение порядочности – формальность и никому не сдавшийся акт неискренности. Однако почему кисть сама вознеслась к двери в намерении осведомить о приходе более учтивым, чем зачастую, способом?       Санеми хотел было опустить предательскую конечность, войдя без стука, но парня обдало прохладным порывом ветра прежде окончательного пересмотра решений.       Дверь резко открылась и перед Санеми возникла разъярённая Кочо.       Совершенно другая.       – Санеми.       – Шинобу...       Девушка зло щурилась и до вздувшихся вен сжимала бедную ручку, снизу вверх буравя Шинадзугаву сканирующим взглядом.       – Руку опусти, не то подумаю, что ты преисполнился уважения. – Прошипела на границе змеиного.       Санеми запоздало сунул ладонь в карман форменных штанов Истребителей и принял пренебрежительный вид, словно не он только что метался между внезапно взыгравшей моралью и старым добрым моветоном. Ему ни на йоту не верили. Шинобу скривилась в усмешке.       Она была такой на его памяти всё их непродолжительное знакомство. Эмоциональной, прямолинейной, импульсивной. До невозможности чопорной, до надутой заносчивости спесивой и до мерзости горделивой – вот, какой Санеми видел младшую Кочо. Она говорила вещи, которые побоялся бы сказать другой, обсуждала темы, которые не принято было поднимать в светском обществе, она была откровенной, подлинно честной, а оттого грубой в глазах тех, кто неустанно таскал на переносице розовые очки. Никто не хотел слышать о себе нелицеприятную правду, не приправленную щепоткой лести.       Это в Шинобу заслуживало непредвзятого восхищения.       Она была совсем не похожа на Канаэ. Таких, как Канаэ, этот мир пережёвывал до костяной трухи, разрывал, перемалывая внутренности в подобие бордово-чёрного сгустка остаточного добросердечия, из чего изначально и состоял человек. Санеми знал по многолетнему опыту: таких, как Канаэ, убивали заслепо, не глядя. И он сейчас далеко не о демонах – люди бывали гораздо безжалостнее нелюдей.       Санеми понимал Шинобу. Почему ей пришлось построить себя заново по песчинке из пепла и восстать огненной птицей, потерявшей когда-то крылья. Он знал причины. Все в кругу Столпов были осведомлены о трагичных историях друг друга, чтобы быть терпимее к ближнему, чтобы принимать и понимать – Ояката-сама обо всём тщательно позаботился.       Санеми понимал Шинобу. Но всё же раздражала она его от этого знания ни каплей меньше.       – Дай пройти.       Они все пережили потери. Кого-то они сломили, кого-то научили опыту, а кого-то насильно заставили нарастить броню из свинцовых шипов, потому что жизнь с лёгкой подачи разъёбывала тех, кто был недостаточно осмотрительным и памятливым, чтобы воздвигнуть перед собой каменные стены в несколько рядов.       – Что за игру ты затеял?       – Я похож на человека, страдающего играми? Кончай истерить, я пришел не к тебе.       При одном косвенном упоминании сестры девушка вспыхнула трескучим огнивом. Даже показалось, что поблизости горел костёр, и щепки от него стреляли звонче пули. Санеми стало немного жаль дверную ручку, которую Шинобу норовила выдрать к чертям. По виду силёнок, как у спички, а в сущности чужой злости хватило бы на разрушение целой Осаки – город, будьте уверены, спалится до тлеющих угольков в считанные секунды.       Её бы дряной темперамент, да в нужное русло.       Шинобу резко выдохнула, действительно успокаиваясь, но точно не из-за хреновой недопросьбы Санеми, и отошла от двери. С кислым выражением бросила небрежное:       – Иди за мной. Есть разговор.       И скрылась в глубине коридора.       Точить лясы с озлобленной Шинобу не входило в планы Шинадзугавы, но в поместье он всё же прошёл следом за ней, что было не очень разумным решением. Младшая Кочо вела себя тихо и сдержанно, даже скрипа досок под ногами от стремительных шагов не было слышно – плохой знак. Шинобу никогда не была тихой. Её присутствие неизменно улавливалось на каком-то ментальном уровне, сродни шестому чувству. Девушку трудно было не заметить, а игнорировать существование – ещё труднее.       Завернув за угол, на приличном расстоянии плетясь за Шинобу, Санеми переступил порог кухни и скептически осмотрел убранство. Классический японский стиль, строгая организация пространства, минимализм в меблировке и декоре. Как ни странно, но девушка, сидящая на стуле из плотно переплетённого джута, смотрелась в аскетичной обстановке до чёртиков правильно. На своём месте. «Чопорность – это диагноз», – мрачно подумал Санеми. Он находился в этой части дома первый раз, проводя завтрак, обед или ужин прежде на веранде, когда погода располагала, или прямо в общей комнате на белой постели. Поместье четы Кочо взаправду было огромным, как в нем не терялись те дети?       – Сядь. – Отчеканила Шинобу, прерывая задние мысли парня.       – Не приказывай мне. – Вызверился Санеми от одного слова. Какого эта мелочь была о себе мнения? Он остался стоять у кухонного гарнитура, нарочито демонстративно локтем облокотившись о светлую столешницу. – Ну?       Шинобу недовольно закатила глаза, но настаивать не стала. Сложила изящные руки на груди – кожа у нее была настолько тонкой, как просвечивающий пергамент, что под ней голубыми нитями проглядывались переплетения вен – и вплотную откинулась на спинку стула. Санеми терял терпение. Они сверлили друг друга неприятельскими взглядами, отмалчивались, и со стороны это выглядело как мысленная перепалка на мозговых волнах взаимного недоверия. Никто не улавливал немых посылов – импульсы на полпути разбивались о непробиваемый барьер, выставленный щитом от внешнего мира. У Санеми это была броня из шипов, у Шинобу – из ядовитых жал. Шинадзугава сомневался, что настоящие бабочки такие имели, но если и существовал подобный вид, то мимолётный укол точно должен был быть смертельным.       – Блять, ты говорить сегодня будешь? – Нетерпеливо передёрнул плечами парень. Потарабанив пальцами по поверхности стола ещё с минуту, пока Шинобу, видимо, собиралась с мыслями, Санеми всё-таки заколебался и твёрдо направился к дверному проходу. – У меня нет времени ждать, когда твои ржавые шестерёнки придут в движение. Побазарим в другой раз.       Раз младшая Кочо тянула резину, вынужденный диалог на неизвестную тему был не столь важным, решил Шинадзугава, поэтому милые посиделки с менее милой Шинобу можно было отложить на потом.       Или наоборот, очень важным, в таком случае отложить разговор требовалось насовсем и, желательно, не вспоминать в ближайшее никогда.       – Сестры нет в поместье. – Остановившись у косяка, Санеми через плечо вперил взгляд в девушку. В голове пронёсся ворох предположений, почему Канаэ здесь не было, куда она ушла и планировала ли возвращаться домой. Молчание вновь затягивалось. Сцепив зубы, он уже хотел наступить гордости на горло, несдержанно спросив неповорачивающимся языком где она, но Шинобу избавила его от потребности вопроса. – На задании, её не будет пару дней.       – Отлично, я ушёл. – Напряжение во всем теле спало, Санеми выдохнул облегчённо. Едва слышно, чтобы всякие насекомые не разобрали за гулом сквозняка. Канаэ сильная, пусть так сходу и не скажешь, но внутренний стержень в ней присутствовал. Значит, делать ему тут было нечего.       Шинобу спрыгнула со стула и, в мгновение ока преодолев дистанцию между ними, преградила парню путь. Вперила руки в боки, важная, как взъерошенный зимородок:       – Знаешь, даже забавно. – Она растягивала гласные в насмешливой манере. Что её там рассмешило, Санеми чхать хотел, потому превысил несколько децибелов громкости при крике «свали», но та очевидно пропустила мимо ушей пока ещё мирное наставление. – Ты, – Она акцентированно ткнула его указательным пальцем в грудную клетку, заменяя напускное веселье на возмущение, – Наглый, агрессивный и совершенно обделённый малейшим намёком на воспитание человек. Как иначе объяснить, почему ты пришел в поместье без ран, совершенно не нуждающийся в ночлеге и помощи, просто так, и ведёшь себя у меня дома, как хозяин, я не представляю. А всё ради чего? Ради встречи с Канаэ? Сколько не думаю, не пойму, что тебе от неё нужно. Новой порции песка во рту? Если понравилось, обращайся ко мне, я с радостью накормлю всех желающих вместо неё. – Девушка мстительно скривилась. – Знаешь, почему тебя все терпеть не могут? Потому что ты придурок, который не может коммуницировать ни с одним живым существом, и единственная, кто оказывает тебе внимание – это моя сестра! – Шинобу при каждом предложении вонзалась в грудь Санеми острым ногтем, а тот, в недоумении, от внезапного потока обличающей правды отходил по шагу назад, запинаясь подошвой сандалий о половицы. Девушка наступала вперёд до тех пор, покуда Шинадзугава не упёрся бедром в стол, избегая неприятных прикосновений.       – Хватит. – Он поморщился, перехватывая обвиняющую руку за запястье. Сжал, с трудом удерживаясь от искушения раздробить в широкой ладони чужие кости, схожие толщиной с птичьими. Того и гляди переломит случайно. По венам забурлила кровь, разгоняя адреналин вперемешку с бешенством по разгорячённому организму, а яркий, ничем не прикрытый вызов в фиолетовом омуте глаз Шинобу, словно вообще не имевший зрачков, машинально заставлял челюсти стискиваться до противного скрипа. Для него открытое противостояние было как развевающаяся красная тряпка перед взором быка.       Унизительная и глумливая.       Умышленно броская в своей динамике.       – Хватит что?       «Хватит бросать мне в лицо факты, я и сам их наизусть знаю».       – Хватит вести себя, как идиотка. Мне нахуй бойня с твоей дорогой сестричкой не упёрлась. – Санеми предупредительно сдавил запястье. Шинобу даже не пискнула.       – Чего ждёшь, Санеми, давай же. Ломай! Тогда мне придётся, как бы прискорбно ни звучало, доложить главе организации Истребителей о нарушении устава, и тебя незамедлительно вышвырнут из корпуса. Будет жаль, если ты так рано нас покинешь, а я уверена, Ояката-сама встанет на мою сторону. Абсолютно все встанут на мою сторону. Потому что ты, упёртый, невыносимый баран, не прав и просто отказываешься признавать ошибки. – Вкрадчивый, громкий шёпот барабанной тревогой долетел до ушей Санеми. Его будто холодной изморозью обдало и припечатало куском льда в висок.       Тяжело дыша, парень в панике откинул от себя хрупкую руку, на которой клеймом его несдержанности отпечатались красные следы мозолистых пальцев. Шинобу лишь недовольно потёрла кожу предплечья и попятилась к столу во избежание несчастных случаев.       Думала, наверное, что он чокнутый. А он и был.       – Прекрасно поговорили. Просто охуительно. – Ему надо было что-нибудь сломать. Перевернуть, разгромить со всей имеющейся ненавистью, не оставив по итогу высвобождения бурлящих эмоций камня на камне. Санеми внутренне горел, по понятным причинам не желая продолжать эту бессмысленную перепалку, и потому намерился в срочном порядке уйти на безопасное расстояние от особняка. Канаэ, безусловно, не обрадуется, если по приходе через два дня застанет изуродованное здание вместо своего уютного жилья. – Надеюсь, больше не повторим.       – Ты не ответил на мой вопрос. – Невозмутимо задержала его Шинобу. Точно самоубийца, ей-богу.       – Да какой к ебене матери вопрос?! – Взревел парень. С широко распахнутыми, трепещущими ресницами Санеми посмотрел на неё так выразительно, что любой другой адекватный человек уже был бы на полпути к вокзалу с билетом на безотлагательный выезд из страны.       – Ради чего ты приходишь?       Ради… …чего?       Санеми остолбенел: она застала его врасплох – который сучий раз за сегодня. Естественно, он приходил ради… Того, что, определённо, не являлось тренировкой со старшей Кочо. И не ради этих ущербных бантиков из бинтовых повязок. И не ради медицинского ухода, выручки, временной остановки по дороге к собственному дому.       – Я…       Изматывающая пауза тянулась долго и упреждающе бессильно. Шинадзугава заранее знал ответ, расплывчатый, нечёткий, обременительный, однако не рискнул произнести его вслух. Никогда не рискнёт.       Они по-прежнему пересекались искромётными взглядами, безотрывно сканируя лица напротив, и Шинобу, должно быть, сумела различить что-то вопиющее в потерянном выражении Санеми, так как в следующий же миг покраснела до кончика носа от праведного гнева и рьяно швырнула в него чугунный тэцубин с кипячёной водой, стоявший с утра на столе. Чайник, врезавшись в стену в жалком миллиметре от головы парня и белой крошкой встряхнув штукатурку с потолка, громогласно упал на деревянный пол.       Он ознаменовал масштабнейший пиздец в жизни Санеми, каков род Шинадзугава ещё не видывал.       Очень некстати проницательная, растрёпанная Шинобу пыхтела, не веря догадке, её белая накидка поверх формы Истребителя демонов сползла с плеча на бок, и девушка рваным жестом вернула краешек хаори на исходное положение. Казалось, она хотела запахнуться в него полностью, занять чем-нибудь разгневанно подрагивающие руки, но сдерживалась.       – Какого… – Вышел из оцепления Санеми. Он вздумал было двинуться в сторону девушки, однако при малейшем движении Шинобу порывисто схватила керамическую юноми (из того же набора для чаепития) и уже замахнулась в намерении во что бы ни стало попасть чем-нибудь тяжёлым в цель, как Санеми осенило:       – Пого… Стой, это же!..       Пиала разбилась вдребезги позади парня. Он свободно смог от неё увернуться, но, честное слово, лучше бы поймал юноми лицом – может, хоть так она бы не пострадала, расколовшись на десятки частей.       Шинобу ахнула. Стыдливо прикрыла рот ладонью. Не потому, что заострённые осколки впились по инерции в уязвимые участки кожи – шею, щёку и скулу – Санеми, а из-за запоздалого озарения.       Ещё никогда так погано на душе не было. У обоих. Одновременно. Честное слово.       – Это твоя вина. – Сработал стандартный механизм защиты. Поджав губы, девушка в спешке выбежала с кухни, по пути едва не столкнувшись с маленькой девочкой в проёме. Та испуганно отшатнулась, а после уставилась во все свои большие тёмно-пурпурные глазёнки на раскрывшуюся сцену, по-видимому, придя на шум. Как робот, на негнущихся ногах она подошла к Санеми и склонилась над разлетевшейся по полу чашкой.       – Не трогай, дура. – Прорычал парень. – Порежешься.       Повторять дважды ей было не нужно. Словно по команде, она послушно поднялась и оставила его наедине с бардаком, перед уходом сухо поклонившись на пороге.       Грёбаное поместье. Грёбаные Кочо. Грёбаное сумасшествие. Все местные жители были наглухо отбитыми и до жути странными, или только девушки? А, ну да.       Санеми судорожно выдохнул весь воздух из лёгких, пока внутри не начало жечь, и, в мнимом покое вытащив инородные фрагменты керамики из плоти, опустился на колени. Собирая по кусочкам любимую юноми Канаэ, из которой та пила свой облюбованный жасминовый чай по утрам, парень думал, получится ли у него склеить всё обратно из кроваво-битого крошева.       Сервиз ли?       Сердце ли?       (Нет)

*

      Всё так закружилось-закрутилось вихрем из абсолютно разных событий во внешнем мире, так неаккуратно, так безжалостно, что внутренний мир Санеми кричал о пощаде и бился в истерической агонии. Его мозг не поспевал за сменой кадров, он еле мог отличить хорошее от плохого, потому что черно-белая масса в урагане жизни окрашивалась в аляпистый серый.       Нихренашеньки не отличить, была лишь грязь. Муть. Мокрый асфальт. Санеми был грязным. Санеми мутило. Санеми хотел впечататься тупой башкой в мокрый асфальт. И биться-биться-биться. Пока не размозжил бы твердый лоб в фарш, а глазные яблоки не растеклись густой лужей к ногам.       Он не помнил ничего.       Н-и-ч-е-г-о.       Он помнил только то, что очень не хотел это вспоминать.       Совсем недавно он встречал Канаэ с задания длительностью пару суток, ощущавшихся будто столетие голодной войны. Она смешно задирала брови кверху, как если бы была правда в замешательстве, а на самом деле на устах её играла довольная улыбка. Не "довольно-сытая" или "довольно-победная". Просто довольная. Приятно удивлённая. Самая лучистая улыбка в мире. Шинадзугава тогда размышлял, что, вероятно, он пропал бесследно, его личность была стёрта в порошок одним из лучей её краешка губ. (Санеми бы повторил свою гибель десятки тысяч раз).       Совсем недавно он задыхался в родных краях, лёжа плашмя на зелёной поляне, зажимая повреждённой рукой дыру в животе. Из неё лилось как из бездонного ведра, кровь хлестала сгустками, и края раны сжимались каждый раз, стоило сделать маленький глоток воздуха. Шинадзугава тогда был поглощён рассветом, на фоне которого испарялась плоть демонов – до смешного гиеноподобных, нападающих «стаей», недостойных. Рассвет смотрел на него в ответ глазами Канаэ…       Но когда закрывал глаза, под веками вспышками расцветали образы Шинобу – запредельно злые, недовольные.       Возможно, недовольство всегда было адресовано ему, или у нее в запасе больше не было другого спектра эмоций. Санеми не знал и знать не хотел.       Совсем недавно он наблюдал за тренировочным боем Канаэ со Столпом пламени и не ощущал желания подорваться, чтобы занять его место. Больше не было рвения взять реванш, сразиться в поединке, помериться силами и всё в этом роде. И это не потому, что после крайнего задания по зачистке деревни у Санеми кишки перемешались в животе. С ней – нет. Почему-то потребность везде и всюду показать первенство, занять лидирующую позицию и доказать свою правоту (даже мнимую) отпадала рядом с этой девушкой.       С девочкой-бабочкой. Со старшей Кочо.       С Канаэ.       – Канаэ…       Она обернулась молниеносно на свое имя из его уст. И это что-то аморальное. Что-то совершенно неправильное, неприемлемое и несправедливое. Шинадзугава в рот манал справедливость. Ему было слишком хорошо от того ужасно-приятного головокружения, когда она, не отрывая взгляда от Санеми, замахнулась смертоносным клинком, создав обманный манёвр, и со всей силы приложила обманутого Ренгоку рукоятью по затылку. Вознеслась над его макушкой и, увиливая ногой в сторону, чтобы тот не смог ее поймать за лодыжку, оттолкнулась другой стопой от мужского плеча. Вот так легко. И упорхнула к Санеми.       Выкуси.       Раскрасневшаяся, запыхавшаяся. Опять-таки приятно удивлённая.       Шинадзугава любовался этим выражением лица до тех пор, пока тёмная морщинка не залегла меж ее бровей. Очень тяжёлые и сложные для восприятия эмоции пронеслись у нее в сиреневых глазах, Канаэ ойкнула и спешно обернулась.       – Извините, Ренгоку-сан. – Она вежливо поклонилась. – Спасибо за тренировку, думаю, на этом мы можем закончить.       – Без проблем. – Широко улыбнулся тот. Прищурился, приподнял густые брови. Почесал растрёпанный затылок. – Во дела…       Действительно. Санеми был согласен. Дела так дела. Замечательные, потрясающие и охуенные дела. А они стали ещё лучше, когда Ренгоку оставил их одних и произошло что-то из ряда вон выходящее.       – Вы меня, кажется, звали, Шинадзугава-сан?       – Санеми.       – Что?       – Зови меня Санеми.       Он чуть не добавил умоляющее «пожалуйста», и у него опять закружилась голова. Рядом с этим ярчайшим чудом света он становился кисейной барышней, не меньше.       Её длинные чёрные волосы трепыхались на ветру, чуть закручиваясь к кончикам, и лезли в щурящиеся от солнца глаза. Цеплялись за ресницы. К слову, за самые чарующие ресницы в мире, Шинадзугава хотел смотреть-смотреть-смотреть на них или приклеиться к ним той дряной смолой из детства, – намертво – что могло сойти за довольно ненормальную прихоть, если произнести…       – Ресницы.       …вслух.       – Ресницы? – Переспросила Канаэ.       Блять.       Это разъеб.       Он уже спал и видел, как она обвиняла его в невменяемости. Или вообще во всех грехах: в том, что он расхреначил ей дверь (четырежды); в том, что он распугал ей всех цугуко (они проводили в прачке больше времени, чем нужно, когда Шинадзугава обедал на веранде); в том, что у Шинобу вторую неделю дёргается блуждающий нерв (в принципе, он и без присутствия Санеми всегда в состоянии надрывной конвульсии, её сестра же ходячий комок оголённых нервов); и в том, что из-за него разбилась ее любимая юноми (никто не знал об этом, кроме двоих соучастников, но всё же). Канаэ же и вправду могла сейчас понять по одному неосторожному слову, какой он псих, и послать его далеко и надолго. Нужно было срочно что-то делать.       – Повторяю для глухих. Ресницами поменьше хлопай на тренировке, иначе мозги вышибут. Если бы Ренгоку тебя милостиво не пожалел, то переломал бы к чертям твою жалкую лодыжку в два счёта. – Шинадзугава клацнул зубами, закрывая рот.       Блять.       Это разъебалово.       – Я учту. – Канаэ ни капли не смутилась. Не оттолкнула. Не влепила пощёчину, не нахмурились, не обиделась. Ни капельки. – Спасибо за дружеский совет, Санеми.       Он не знал, что его задушило сильнее: «дружеский» или «Санеми». Но задушило точно – до полопавшихся капилляров и фонтаном взорвавшейся сонной артерии.

*

      Вспоминать больно.

*

      Совсем недавно он перестал перевязывать миловидные бантики из кровавых марлей во что-то приемлемое. Бантики, так бантики.       Совсем-совсем недавно он научился видеть красоту даже в закрытых бутонах Миранды.       Совсем-совсем-совсем недавно, буквально вчерашним вечером из-за бессонницы, он прикидывал на слух, будет уместнее просто «Я люблю тебя» или «Ты лучшее, что случалось со мной в жизни, я задыхаюсь каждую секунду, когда ты отходишь от меня на пару метров. Мне страшно представить, что тебя нет рядом. Надеюсь, ты не заметила, но я, как ебаный пацан с подкошенными коленками, опираюсь на забор в твоём розарии, чтобы не грохнуться в обморок, пока ты стоишь с ровной спиной, потому что, блять, чисто физически не могу вперить взгляд в твой чёртов «прелестный» рассвет, а не на то, как ты изящно выгибаешь запястья навстречу бледному солнцу.»       Это было совсем недавно. А сегодня, перед утренней растяжкой, ожидая девушку с абсолютно рядового задания от Оякаты-сама, его личный ворон – выдохшийся, дрожащий, весь в ошмётках чего-то грязного, – в полёте над землёй провозгласил:       Канаэ Кочо погибла.       И земля не разверглась. Солнечная система не остановила свое движение. Даже трава не шелохнулась, совершенно ничего не изменило ход жизни. Всё так и осталось прежним.       Но кто-то навсегда забрал у Санеми свежий воздух. Дыхание не замедлилось – оно пропало.       Барабанные перепонки разрывало от поступающих в голову потоков крови.       Погибла.       Мертва.              Канаэ.       Он сорвался с места в ту сторону, откуда прилетела птица, верный вестник смерти Столпов.       В висках пульсировало. Деревья шатались от поднявшегося ветра – кажется, надвигалась внезапная буря.       Эффект взмаха ее крыла.             Рано. Ей же рано. Чрезвычайно рано умирать.       В глазах щипало. Может, от веток, что бились в лицо, пока он пересекал лес на пути к Канаэ, а может, от чего-то, до этого момента неизвестного Санеми. От чего-то, что требовало гораздо более весомых эмоций, чем тех, какими имела право похвастаться его обнищавшая душа.       – Пожалуйста… – Он на ходу шептал все приходящие на ум молитвы, лишь бы ворон ошибся, лишь бы оказался не прав. Поспешил, с кем не бывало.       Рано. Рано ведь?       Только не сейчас.       Только не теперь.       Только не она.       Она являлась воплощением всего светлого и возвышенного, до чего никому из убогих не дано было дотянуться, но Санеми старался. Он знал, что больше всех не заслужил, что больше всех не подходил, но… Она дала ему шанс.       Вопреки.       И это стоило того, чтобы попытаться.       Это стоило всего.       Его не отпускало. Он не дышал до тех пор, пока не стёр сандалии о рыхлую, обезвоженную почву, подняв вокруг себя клубы пыли от резкого торможения.       Он не помнил, сколько пробежал. Он не помнил, сколько прошло времени. Он не помнил, как нашёл её.       Он помнил только то, что очень не хотел это вспоминать – как увидел уже бездыханное тело Канаэ на руках у зарёванной Шинобу.       Но оно точно будет преследовать Санеми в кошмарах до конца его дней. Так лучше.

*

      Ещё больнее – забыть.