завершающий штрих

              после войны люди занимаются примерно одинаковыми вещами. почитают погибших, исцеляют раненных, пытаются отвыкнуть от вечно хмурого неба к появившемуся светлому солнцу. восстанавливают разрушенное, ищут потерянное.        не хуайсан вместо всего этого получает необычное предложение.        не то, что оно действительно было таким уж необычным — вообще-то, портреты глав орденов под заказ были нормой, тем более для художников, коим тот и являлся. и выбранное время не было странным, война пронеслась, оставив след и наградив чем-то взамен, и кому-то выпала подобная карта — унаследовать орден и титул. убрав меч в ножны, можно было позаботиться о клановом наследии.        просто он не ожидал, что получит это предложение именно от этого человека, именно сейчас и в принципе именно он. были художники сильнее, были работы лучше, да и просто по карте кто-нибудь поближе явно был, но молодой господин цзян — теперь уже глава ордена цзян — выбрал именно его.        наверное, тому была причина. логичное объяснение, которое можно было бы уместить в несколько строк на листе письма. не хуайсан желал видеть его там, зная, что там его не было, зная, что письмо, пришедшее из юньмэна, никуда не делось с его стола и ждет ответа.        он не испытывал волнение из-за письма — они всегда обменивались письмами. с самого гусу, стоило им познакомиться, исписывали свитки, углублялись друг в друга так, как только могли, как только было возможно.        новое знакомство и завязавшаяся дружба пьянили обоих юношей, увлекали за собой, и уделить время тому, чтобы написать еще несколько строк, чтобы поделиться чем-то с кем-то, с кем они хотели поделиться этим, было приятно.        а потом между ними провели грубую, яркую черту, бросающуюся в глаза и не дающую приблизиться. цзян ваньиня бросили в пекло сражения, не хуайсана оставили за стенами нечистой юдоли.        на войне не до писем, знали оба, и оба пытались продолжать по мере своих сил: юный глава цзян шептался перед сном, высказывая все, что хотел бы написать, а второй господин не молился за него и исписывал свитки один за другим, никогда не отправляя.        был риск, что их перехватят, шанс, что они потеряются, а не хуайсан вкладывал больше, чем был готов отдать. он хотел отдать их адресату когда-нибудь, когда солнце закатится, когда война кончится, когда старший брат вернется домой и никогда больше не уйдет. отложенное на потом, на счастливое будущее, оно затерялось в его памяти, исчезло в груде коротких писем с фронта и записей личного дневника, который юноша вел, чтобы контролировать происходящее.        солнце закатилось — все кончилось. письма так и не были отправлены, заботливо убранные в укромное место в комнате молодого господина. он говорил себе, что хочет передать их лично, что хочет встретиться и передать из рук в руки, только так. ждал, когда подвернется удобный случай.        цзян ваньинь, как и раньше, как и всегда, отличался в этом от него: вместо того, чтобы ждать чуда и молить небеса, он создавал тот самый удобный случай самостоятельно, держа судьбу в своих руках.        судьба не хуайсана находилась в листе пергамента, который тщательно и строго изучал не минцзюэ, когда брат пришел к нему с просьбой. адресованное хуайсану лично, письмо обошло главу ордена не и попало в нужные руки сразу, и сейчас показывать его кому-либо — даже брату — было неуютно. словно что-то непредназначенное для других было открыто, вытащено на свет, и тяжкое чувство поселилось у хуайсана в груди: с одной стороны, ему было неприятно допускать даже мысль о том, что что-то настолько близкое главе ордена цзян всплывет на людях, но с другой он переживал, что, уйдя без согласия, навлек бы на себя гнев брата, а вместе с ним под раздачу попал бы и ваньинь. разрешение было необходимо, и не хуайсан стремился получить его, даже если для этого нужно было твердо выстоять тяжелый и непростой диалог.        ну, он так считал. когда он шел в главную залу, то думал, что сейчас ввяжется в очередной круговорот заученных фраз, где его брат будет запрещать, отрицать и ругать все им сказанное, а он сам будет искать в себе духовные силы для того, чтобы пережить это, не расплакавшись прилюдно.        реальность оказалась иной — она удивила его, даже если, казалось бы, совершенно не могла этого сделать.        — глава ордена цзян просто хочет… пригласить тебя как художника?        — да, брат.        — ничего более?        — все, чего цзян ваньинь хотел, он изложил в письме.        — сколько времени уйдет на все это?        — один портрет может занять один день, — легко объясняет не хуайсан, впервые чувствуя себя самым умным в комнате. — тому, кого будут рисовать, нужно подготовиться, принять ванну, подобрать одежды, чтобы быть запечатленным в лучшем своем виде, а тот, кто будет рисовать, должен подготовить материалы и окружение. я не знаю, попросит ли цзян ваньинь портреты своей семьи, но, возможно…        — дорога туда и обратно, сутки вам на разговоры и еще несколько дней на сами портреты, — сухо посчитал не минцзюэ, отложив письмо.        — чуть больше недели. две, может быть.        — езжай.        — что?        вопрос повис в воздухе, загнанный между искренним недоумением хуайсана и некоторым недопониманием минцзюэ.        не то, что не хуайсан не верил в то, что его отпустят — это было очевидно, отказать главе ордена в подобной просьбе было бы неуважением, а сейчас, едва-едва закончив войну, ввязываться в новые конфликты было ни к чему. просто он не ожидал, что старший брат согласится так легко, не пускаясь в нравоучения.        — за то время, которое я провел с главой цзян, я понял, что он хороший человек. такому, как ты, не помешает кто-то умный и собранный рядом. если он тебя еще и на тренировки своих адептов водить будет, то можешь остаться подольше.        — правда?        — да, — не минцзюэ нахмурился, озадаченный неверием собственного брата в им сказанное. — был бы ты девушкой, я бы тебя замуж за него выдал.        — брат…        — я поговорю с адептами, которые смогут сопроводить тебя в юньмэн. собирай вещи, скорее всего, завтра все уже будет готово. можешь написать ответ главе цзян, хоть и вряд ли тот придет ему раньше тебя самого.        — спасибо, брат.        слова сорвались с языка раньше, чем не хуайсан успел обдумать их и последующие за ними последствия, и, опережая свои мысли, оказался рядом с братом, бесстыдно обнимая того.        кричащее переступление границ чужого личного пространства в любой другой день напугало бы хуайсана одной мыслью об этом, но сегодня, ведомый странными намерениями судьбы и ее неуловимым ходом, он словно растерял любую способность беспокоиться о подобном. не минцзюэ его не оттолкнул — положил руку на плечо, тяжело вздохнув.        в любой другой день он бы не повел себя так спокойно, и в ответ на проявленную ласку ощетинился бы, ругая хуайсана за подобное поведение. пройдя через войну, едва не разлучившую его с братом, больше так поступить он просто не мог.        что-то внутри ворочалось, когда он думал о том, что других — главу ордена цзян, к примеру, — война все-таки разлучила.        чувство солидарности взыграло внутри, ведь молодому господину цзян всяко будет лучше, если он сможет найти отвлечение и успокоение в воссоединении с давним другом. за решением не минцзюэ в основном стоял сухой логический расчет, уже оглашенный его брату, но что-то такое — теплое, дурацкое, ему не свойственное, — искоренить, видимо, было нельзя.        — и веди себя достойно перед молодой госпожой цзян и молодым господином вэй, когда приедешь туда. не хватало еще опозориться перед ними.        — я буду вести себя прилично.        — достойно.        — достойно и прилично. я напишу за день до того, как начну готовиться к возвращению из юньмэна, — не хуайсан сделал два шага назад, глядя на брата и улыбаясь самыми уголками губ, — чтобы ты был готов.        — иди и напиши уже главе цзян, что поедешь. и не устраивай беспорядок в своих покоях, если не хочешь по возвращению домой вернуться в грязь, я твоей уборкой заниматься не буду.        — хорошо, брат. благодарю тебя за разрешение.        — иди уже.        — иду!

******

       дорога из нечистой юдоли в пристань лотоса это не то, что похоже на волшебное путешествие, учитывая нюансы дороги и абсолютно нелетную погоду. не то, что не хуайсан в принципе собирался лететь туда, бережно цепляясь за свой багаж и закидывая меч под него, не намереваясь доставать вплоть до самого возвращения домой, но даже если бы это было возможно, таким способом никто бы не воспользовался.        когда суша кончилась, и начались длинные реки, делегацию из цинхэ уже ждали — по крайней мере, на прибрежном пункте, уже относящемся к юньмэну, их ждали. были готовы паромы, принадлежащие самому клану цзян, были готовы лодочники, с почтением встретившие гостей.        столь необычный, но все же милый жест заботы заставил не хуайсана воспрять духом, с мягкой улыбкой на губах ожидая момента отплытия. он не был удручен следующей частью пути и не был замечен за переживаниями насчет реакции старого друга на него, но, завидев молодого господина в добром настроении, сопровождающие адепты заулыбались сами. понять прелесть встречи друзей, разделенных расстоянием, им было не понять, за пределами цинхэ у них не было кого-то, от кого месяцами и годами шли только письма, но осуждать молодого господина никто не спешил.        своим настроем он заряжал их чем-то — нельзя было понять, чем именно, чем-то на таком тонком, духовном уровне, передавал какую-то светлую неуловимую энергию, словно тягаясь с самим солнцем.        солнце, к слову, снизошло до них, выглянув из-за туч после длительного отсутствия. согревая и припекая, оно радовало людей, пусть адепты и посудачили немного, что, мол, когда надо было, его не было, а когда необходимости особой не наблюдалось, оно тут как тут. лодочники их быстро разубедили — без пригревающего солнца передвигаться по воде было таким себе удовольствием, и, в доказательство своих слов, зачерпнули в ладони воды и брызнули той.        если бы они сопровождали не минцзюэ или кого-нибудь другого, такие выходки с рук не сошли бы, но не хуайсан на ребяческое поведение лишь улыбнулся и чуть выглянул из каюты, наблюдая за ними.        — не хотите присоединиться, молодой господин не?        — благодарен за предложение, но, боюсь, стоит мне один раз промокнуть, и в юньмэне вместо картин я буду лечиться от хвори.        — слабы здоровьем, молодой господин не?        — в нечистой юдоли другой климат, — легко ответил юноша, присев на самый край скамьи и сложив руки на коленях. — не знаю, как буду чувствовать себя здесь.        — ну, — другой лодочник, стоявший у самого носа, развел руками, — смысл в этом есть. не знаю, чем именно вы будете заниматься в пристани лотоса, но я бы посоветовал поменьше гулять по ночам возле воды. подхватить в такое время что-нибудь здесь как нечего делать.        — или что-нибудь подхватит вас.        — такое возможно? — не хуайсан изумился, вытянув из рукава веер и обмахнувшись им.        — насколько я понимаю, вы важный гость для главы цзян, поэтому, скорее всего, вас разместят где-нибудь во дворце. там побезопаснее, конечно, но у кромки воды могут сновать всякие там… нехорошие личности.        — ты сейчас нечисть личностью назвал?        — тебе какое дело? мне говорили, что старика, выращивающего лотосы, чуть не утащила утопленница — а это личность, как-никак.        — ты больше сплетни слушай.        — а я бы послушал, — вмешался хуайсан, скрывая улыбку за веером. — расскажите, пожалуйста, как обстоят дела в пристани лотоса. какое настроение у главы цзян. нехорошо будет, если мы причалим, а там гром и молнии.        — гром и молнии все равно будут, без разницы, какое настроение у главы цзян. он, конечно, держится молодцом, как и подобает главе ордена, но молодой господин вэй одним своим видом его может до греха довести — а там уже неважно, что было до, важно, что будет после.        — ты за языком-то следи, — одернул говорящего его товарищ, — за такие слова можно и самому под цзыдянь попасть.        — все сказанное вами останется между нами. я ничего никому не расскажу, — не хуайсан обратился к ним и мягко улыбнулся, на мгновение опустив веер.        — ну, раз такова воля господина… молодая госпожа цзян в последнее время невесела. не то, что мы часто ее видим, но, поговаривают, что она часто посещает храм предков.        — служащие при дворце не дадут соврать — она как будто не может найти себе места.        — вы не знаете, почему?        — не знаем, — мужчина пожал плечами. — может быть, какие-то дела между кланами цзян и цзинь. вы, наверное, в курсе этого.        — мелкие кланы стали чаще приходить к главе цзян с аудиенциями.        — ходит слух, что тренировками адептов ордена занимается сам глава цзян.        — на пристани есть хорошее питейное местечко. они начали пользоваться спросом после того, как молодой господин вэй зачастил к ним.        — о, вы наверняка встретитесь с ним, когда приедете. говорят, что после низвержения солнца он распоясался и изводит главу цзян изо дня в день. не знаю, правда это или нет.        — так тебя послушай дольше минуты, и на любое твое слово думаешь — правда или нет.        — а тебя не спрашивали.        — знал бы ты, как сильно я хочу огреть тебя веслом, — лодочник нахмурился и отвернулся. — о, а мы почти приплыли.        между ними и пристанью оставалось всего ничего, и, осознав этот факт, люди засуетились. адепты мягко выдворили не хуайсана из каюты, чтобы заняться подготовкой его багажа к транспортировке, лодочники готовились швартоваться.        от самого хуайсана сейчас мало что зависело — ему оставалось только не мешаться под ногами, не вывалиться за борт и не вбрасывать свою паническую энергию в воздух, чтобы не травить им окружающих. не то, что он так сильно боялся переходной точки в этой поездке, и уж тем более он не боялся встречи с цзян ваньинем, просто что-то внутри сжималось и стягивалось в тугой узел, когда он отчетливее и отчетливее видел пристань лотоса, видел дежурящих там людей, которые, увидев подплывающую лодку, поспешили сообщить об этом.        не нужно даже думать, кому именно они поспешили сообщить. от одной мысли об этом не хуайсану стало не по себе.        уважаемой личностью он не считался ни для брата, ни для самого себя тем более, и дело было даже не в отсутствии боевых заслуг или выдающихся данных: просто не было внутренней тяги к тому, чтобы называть себя таковым. да, может быть, клановая кровь и решала что-то, но не для него.        был бы он простым художником, странствующим по поднебесной и рисующим всех, кто его об этом попросит, он был бы в разы счастливее, чем проводя годы заточения в нечистой юдоли с бесконечным циклом обучения владением саблей. говорить об этом брату было необязательно, и не хуайсан никогда не озвучивал эти мысли вслух, чтобы не расстраивать его.        может быть, ему и вправду стоило родиться девушкой, чтобы хотя бы браком принести пользу клану.        расстраивать себя мрачными мыслями перед встречей с другом было глупым занятием, и хуайсан попытался привести себя в порядок, поправляя пряди волос у лица, рукава ханьфу и прикасаясь кончиками пальцев к губам, проверяя, чувствуется ли под ними его улыбка.        была она или нет, это больше не имело значения — перешагивая с лодки на пристань, не хуайсан оперся на протянутую чужую руку, не удосужившись посмотреть, чья она.        неосмотрительность сыграла с ним злую шутку, когда он, подняв глаза, увидел перед собой цзян ваньиня.        их нынешнюю и последнюю встречи разделяло несколько лет, и прошедшее время так сильно отразилось на чужом лице. война стерла всю юность с лица, обострила линии скул и челюсти, убрала выбившиеся из прически пряди, оставила что-то неизгладимое во взгляде. глядя на такого цзян чэна перед собой, хуайсан хотел протянуть руку и прикоснуться, смягчить того собой, ослабить напряжение, но знал, что не смел ранее и не смеет сейчас тем более — и вместо дружеского приветствия, которое они желали, они разменивают уважительные поклоны друг перед другом.        разница между ними остро впилась не хуайсану куда-то под ребра — теперь он ведь даже не мог разбрасываться полюбившимся ему “цзян-сюн” и виснуть на друге, а только держать почтительную дистанцию и обращаться соответствующе.        — глава ордена цзян.        — молодой господин не. мы уже ждали вас, письмо пришло сегодня утром.        — на то и рассчитывалось, — он мягко улыбается, делая шаг в сторону, чтобы адепты клана смогли ступить на пристань. — чтобы вы были готовы к встрече.        — к встрече с тобой? всегда готов.        от сердца у хуайсана отлегло.        может быть, время не прошло бесследно для цзян чэна, но оно и не истребило в нем абсолютно все, оставив нечто ценное, самое важное, то, что тот хранил в своей душе. верность другу он хранил там — и сохранил до сих пор, пронося сквозь время.        — с чего хочешь начать? я могу показать покои, которые будут твоими, пока ты здесь, могу устроить прогулку по пристани.        — ты всегда такой гостеприимный? — хуайсан улыбнулся, раскрыв веер легким движением и пряча лицо за ним. — или я исключение?        — ты первый гость в юньмэне. в новом юньмэне.        — значит, я угадал дважды?        — так чего ты хочешь?        — кто-нибудь может проводить адептов до покоев, чтобы они могли оставить вещи там? мы могли бы заняться наверстыванием упущенного, а распаковать все можно и вечером.        — нет препятствий.        цзян чэн обернулся, кивая адептам своего клана и задерживаясь на них, наблюдая за тем, как они слаженно работают и берут ситуацию в свои руки. подобные моменты всегда поднимали ему настроение — он чувствовал себя хорошим главой, когда все шло по плану и окружающие его лица не выражали неприязни.        хотя внутри он очень сомневался в том, что сможет наблюдать неприязнь или отрицательные эмоции в обозримом будущем в принципе. не хуайсан не рифмовался с этим, он был соткан из светлого и положительного, и, находясь с ним рядом, не разделять этих эмоций было трудно.        перед тем, как идти изучать пристань лотоса со всех ее сторон и уголков, хуайсан попросил немного задержаться у воды, любуясь тем, как блики солнца играли на воде и отражались в ней.        его умение видеть красоту во всем, что находилось рядом, никогда не оставляло цзян чэна равнодушным — и удержаться от того, чтобы не показать ему лотосы близ пристани, он не смог. возможно, когда-то именно эта черта в характере не хуайсана отразилась на его собственном, и любование растениями стало последствием этого.        жаловаться на это цзян чэн не мог, потому что ему нравилось. может быть, аргументировать это будет сложно, и в споре он, скорее всего, проиграет, но не так сильно он от этого расстроится: красота лотосов затмевала собой любую грусть.        а еще любую грусть затмевал собой не хуайсан, во все глаза смотрящий на беседки, дома и мосты над проливами, искренне восхищающийся архитектурной работой и общим видом юньмэна.        — тебе нравится?        — очень. в цинхэ такого не увидишь — ты был там, ты знаешь.        — знаю. к слову об этом, как твой брат?        — дагэ? с ним все хорошо. такой же вредный, хмурый и занимающийся делами ордена, как и всегда. что-то должно быть не так?        — я имел в виду… как он отнесся к моему предложению? ты упомянул в письме, что поехал только после его разрешения.        — он бы мне ноги переломал, если бы я сунулся даже на несколько ли от цинхэ без его ведома, поэтому я спросил его разрешения. а твоему предложению он отнесся очень положительно.        — правда?        — правда-правда, — хуайсан скрыл улыбку за веером, искоса поглядывая на цзян чэна. — он еще сказал, что выдал бы меня замуж, если бы у тебя было такое желание.        умалчивать важные детали того диалога — поправку на нюанс с половой принадлежностью, к примеру, — было бесчеловечно по отношению к цзян чэну, но смотреть на реакцию того, пытающегося обуздать свои эмоции раньше, чем те выступят румянцем на его щеках, было бесценно.        — это, надеюсь, неправда?        — можешь надеяться столько, сколько тебе будет угодно.        — ты же пошутил?        — немного, может быть.        — он такого не говорил?        — отчасти.        — не хуайсан.        — твои угрозы не сработают на мне, цзян-сюн, — убрав веер в рукав, хуайсан обернулся к другу и поднял голову, чтобы взглянуть на него. — со мной это не сработает. и дагэ, кажется, сказал, что выдал бы меня замуж, будь я девушкой. вроде бы он как-то так сказал, я не слишком хорошо все помню.        — ты!        юношеский пыл не покинул цзян ваньиня с течением времени, став только сильнее и мощнее во власти над ним, оттого тот и заводился с подобных нелепых шуток.        однако, изводить друга с пустого места хуайсану не хотелось, и он виновато опустил взгляд, признавая за собой вину — подобный жест подействовал как успокоительное, заставляя цзян чэна утихомириться.        пристань лотоса ощущалась совершенно иначе, и для того, чтобы точно описать ее, не хуайсан искал в себе правильные и подходящие слова. она не была похожа ни на цайи, в котором чувствовалось влияние облачных глубин, ни на нечистую юдоль тем более. внутри него билось сильное желание найти материалы и сесть рисовать прямо там, где он стоял, увековечить на бумаге то, что находится перед глазами, но возможностей для этого не было, и он продолжал ходить за цзян чэном, впитывая в себя все больше и больше эмоций от прогулки по юньмэну.        людской шум на пристани становился тише, когда они подбирались к клановой территории, но, как оказалось, за воротами дворца просто есть свой отдельный шум: звон клинков и холодные команды, раздающиеся адептам во время тренировки. значит, слухи лодочников были верны лишь отчасти, или ради встречи со старым другом цзян ваньинь нашел того, кому передал часть своих обязанностей.        разбираться в том, что из этого сильнее похоже на правду или является таковой, у хуайсана не было никакого желания. пройдя чуть вперед цзян чэна, он старался двигаться как можно тише, но появление того заставило ровные ряды адептов сначала замереть, потом склониться в уважительном поклоне.        — этот молодой господин не — гость пристани лотоса в ближайшее время. относитесь к нему как подобает, — сухо отчеканил ваньинь, глядя то на подчиненных, то на гостя.        — приветствуем молодого господина не!        в ответ не хуайсан выдал некое подобие улыбки с таким же подобием поклона, а потом, когда цзян чэн вывел его со внутреннего двора в коридоры дворца, вытянул веер из рукава и обмахнулся им несколько раз, унимая странный трепет в руках.        вот поэтому он не рвался к власти и не выражал никакого желания быть замешанным в подобных важных делах, мероприятиях и встречах, особенно в тех встречах, где встречают его. может быть, называться господином и было привлекательно в некоторых местах, власть была приятна, может быть, но не в таком масштабе и не таком виде — хуайсан запомнил благоговение на лицах адептов, почтение с их стороны, и ему стало совершенно не по себе.        он бы нашел себе другое развлечение, лишь бы не ввязываться в подобные дела, хоть и часть его вспоминает, что здесь он не столько молодой господин из цинхэ не, сколько важный и дорогой главе ордена гость.        легче от этого не становится — это значит, что будь он хоть наследником, хоть главой, хоть странствующим заклинателем, отношение здесь к нему ни капли не изменилось бы.        — обсуждался вопрос твоей персональной охраны, пока ты будешь находиться здесь, но потом мы сошлись на мнении, что в этом нет необходимости. ну, если это не так, я могу приставить к тебе охрану в любой момент.        — мы?        — кое-кто очень хотел с тобой повидаться.        — и это даже не ты?        — мне хотя бы можно это сделать, — хладно отвечает цзян чэн, уводя спутника за собой куда-то в глубину коридоров дворца. — а ей — нет.        — ей? я не понимаю, цзян-сюн.        — ты все поймешь, — также холодно говорит он и поворачивает за угол, выходящий на открытую лоджию позади дворца, — а-цзэ!        в не хуайсане собрано много особенностей, но наиболее его любимыми являются наблюдательность и способность к быстрой адаптации.        первое, что он замечает, это большое количество света и приятную прохладу из-за граничащей рядом с дворцом водой. второе, что он замечает, это блеск украшений на свету и струящиеся по чужому изящному телу ткани.        — не хуайсан, — голос, который он успел забыть, воскресает в его памяти, и он даже не может понять, как соскучился, пока не столкнулся с ним вновь. — рада видеть тебя в пристани.        — молодая госпожа цзян. рад видеть вас тоже.        — не стоит, — яньли улыбается, но в ее глазах есть что-то невыразимо тяжелое. — мы… многое пережили. холодная вежливость ни к чему.        — а-цзэ сказала, что тогда, когда вы остались в нечистой юдоли, ты составил ей компанию.        — чудесную компанию, а-чэн.        — и она хотела увидеть тебя еще раз.        — я разделяю это желание, — хуайсан улыбается, присаживаясь за чайный столик напротив девы цзян и складывая веер. — помнится, вы обещали рассказать о вышивке на лентах, цзян-цзэ.        — вышивке на лентах? — цзян чэн, стоя там, куда встал, удивляется, изгиб его бровей складывается в четкие линии.        — ты знал, что на твоей ленте для волос по самому краю вышиты иероглифы молитв? цзян-цзэ вышивала их вручную, а тогда, в цинхэ, как-то раз показала мне. я вышивать не умею вообще, но она пообещала, что научит.        — или просто сама вышью для тебя ленту. это не так сложно, хуайсан.        — мы могли бы совместить это, наверное.        — твой друг полон невероятных идей, а-чэн, — она улыбается, и глядя на нее такую у цзян чэна в груди распутывается что-то тяжелое и давящее.        за ходом легкой беседы он пропускает, как появляется рядом служанка с подносом и ставит перед молодой госпожой и гостем чашки, но от внимания не ускользает, что яньли не позволяет девушке налить им чай, а делает это сама.        крошечная деталь в ее поведении, которую так не любила их мать, и от которой ему самому постоянно не по себе. не из-за того, что молодая госпожа делает работу прислуги — из-за воспоминаний.        присутствие не хуайсана сглаживает острые углы, притупляет то, что в любой другой раз изодрало бы ваньиня изнутри. он смотрит на то, как руки цзян яньли осторожно обращаются с чайником, отмечает то, какого насыщенного оттенка чай и то, какой он, должно быть, вкусный из-за этой маленькой детали. цзян чэн никогда бы не подумал, что слушать болтовню о чайных церемониях может быть так интересно, но в присутствии этих людей он не может позволить себе быть черствым или предубежденным.        разговор плавно утекает от чайных церемоний к тем героям культуры, которые принесли это явление, от них к их собственной культуре и обычаям, и цзян ваньинь обнаруживает себя, сидящим посередине между своим другом и своей сестрой, отпивающим из чарки и слушающим что-то совершенно далекое от того, с чего начали.        что-то о кистях и красках — он пытается вникнуть в разговор, но начать с середины сложнее, и он пытается уловить суть.        — чтобы сделать это правильно, нужны две кисти: тонкая для того, чтобы рисовать контур, и чуть-чуть толще для того, чтобы нанести пигмент.        — у меня только одна кисть, да и той я никогда не пользовался.        — я бы сказала, что никогда не поздно начать, но… совсем никогда не пользовался?        — боюсь, дагэ бы точно вышвырнул меня вместе с моими вещами из цинхэ, если б я хотя бы попытался.        — держать кисть правильно может быть в разы труднее, чем правильно удержать в руках меч, — цзян яньли опускает пустую чашку и хмурится — совсем не так, как ее младший брат, осторожно, с едва заметным изгибом ее тонких бровей. — на его месте я бы гордилась тем, как много ты знаешь про искусство.        — он совершенно не разделяет этих взглядов, цзян-цзэ.        — а о чем речь?        яньли и хуайсан оборачиваются на цзян чэна одновременно, и тому становится неловко.        пристальное внимание никогда не было чем-то, в переживании чего он был хорош, после собраний всех кланов тряслись руки, после тренировок адептов шалили нервы, а после тревожных взглядов сестры что-то тяжелое оседало в груди.        сейчас это чувство было почти готово к тому, чтобы ударить его по голове и в двойном размере, но на лице яньли мягкая улыбка, а хуайсан осторожно берет чайник, чтобы наполнить его пустую чашку.        — о косметике, — поясняет девушка, наблюдая за движениями юноши подле себя.        — мне всегда было интересно, как люди красятся, а цзян-цзэ, как молодая госпожа, точно знает об этом больше моего.        — а ты хотел бы быть молодой госпожой?        — я бы хотел иметь возможность краситься и не слышать упреков от дагэ из-за этого.        цзян чэн забирает свою наполненную чашку и думает — о мелочах, в основном. о том, как бы смотрелся хуайсан с той косметикой, которую наносили на свое лицо танцовщицы или наложницы, жены глав орденов, вспоминает о красных тонких линиях под нижним веком госпожи цзинь и представляет эти же линии на хуайсане.        в его воображении образ такого хуайсана опаляет сердце и режет тонкой эфемерной улыбкой что-то нежное внутри. такого хуайсана он хотел бы увидеть, пусть это и останется в рамках маленькой глупой мечты.        — к слову о возможностях.        — м-м? о чем ты, цзян-цзэ?        — я знаю, что а-чэн пригласил тебя для его портрета, и я полностью поддерживаю это его решение.        — это было твоей идеей, а я согласился, — тихо отзывается ваньинь со своего места, не выражая сильного стремления к тому, чтобы встревать между ними.        — я хотела спросить, осуществимо ли для тебя нарисовать и меня. я все оплачу сполна, просто хочется еще разок увидеть твое мастерство и твои таланты в деле.        — я договорился и о твоем портрете тоже, — все также тихо комментирует ее младший брат, покачивая чарку в ладони.        — цзян-сюн, ты такой хмурый, — хуайсан касается его руки своей и мягко улыбается, — но я-то знаю, что тебе нравится эта идея. и он, в общем-то, прав, он говорил о том, что хочет оба ваших портрета, но я могу порисовать и вне этого маленького обязательства. для практики. самое лучшее, что у меня останется, я отдам тебе.        — это возможно?        — я все равно порисовал бы вас обоих перед тем, как сесть за портреты.        — для себя или для чего-то другого?        — это нужно в основном для практики, чтобы я знал, как обращаться с чертами лица и построением композиции, так что… вполне возможно, цзян-цзэ.        — это было бы чудесно.

******

       проводя время с не хуайсаном, цзян чэн ловит себя на мысли, что непроизвольно воскрешает в памяти воспоминания, выуживает из лабиринтов собственного сознания что-то, что потерял давно.        обучение в облачных глубинах, россыпи улыбок того, маленькую канарейку и красоту запретного для них цайи. это не было удивительно, этого стоило ожидать, но вместе с этими воспоминаниями цзян чэн вспоминает и другие.        из своего детства он сейчас помнит мало что — и еще меньше помнит то, как его впервые рисовали. не помнит совершенно, каким был тот день и когда он был, не помнит, что чувствовал сам и что думал тогда.        редкими четкими линиями на размытом полотне он помнил ранний подъем, тугую прическу, суету слуг и семьи вокруг него, сварливого именитого художника, который все никак не был доволен видом наследника ордена перед собой и вечно сетовал то на выражение лица того, то на скованную позу. он помнит странную, непонятную ему, далекому от искусства мальчику, фразу о неживой композиции и что-то о чертах лица, но до сих пор ему не под силу понять, что это значило.        не хуайсан, вероятно, понял бы это — понял и оспорил бы слова того художника, игнорируя временной промежуток между ними, выиграл бы спор и заверил бы своего друга в том, что с чертами лица у него все хорошо.        он занимался этим весь сегодняшний день, прихватив сшитые между собой пустые листы бумаги и что-то похожее на уголь. разбираться в тонкостях художественного искусства, бесспорно, было интересно, но цзян чэн все еще числился главой своего ордена, и отлынивать от его обязанностей было бы непростительно, не беря в расчет количество времени, которое он уже освободил для хуайсана и дел того. взяв с друга обещание не ступать ни на шаг за пределы дворца и навязав тому одну служанку для присмотра, он удалился разбираться со своими делами.        стремиться к тому, как себя вел и строил не минцзюэ, цзян ваньинь хотел только с точки зрения главы ордена: привести юньмэн к тем высотам, к которым минцзюэ привел цинхэ, хотелось до невозможного. жизнь удивила его, когда за ручку привела к нему, но с другой стороны — он оберегал и опекал хуайсана, как это делал старший брат того, и от такой мысли ваньинь пошатнулся.        даже если бы и имелось желание, не хуайсан все равно не ушел бы за пределы дворцовой территории, опасаясь потеряться, а все то, что ему было нужно, имелось и там.        до войны ему не удалось побывать в пристани лотоса, о чем он грезил еще в облачных глубинах, и, соответственно, зарисовать хотя бы один вид на эти места ему не удалось тоже. он наверстывал упущенное этим днем, засев в одной из чайных беседок и с упоением двигаясь по каждому из четырех мест за столиком, рисуя те виды, которые открывались ему с одного из ракурсов.        ключевым здесь было «до войны», и это осознание ударило ваньиня в очередной раз — он в очередной раз вспомнил о том, что, в отличие от него, не хуайсана не слишком-то сильно трогала разница между «старым» и «новым» юньмэном.        разумеется, он проявлял почтение и уважение к теме, опуская взгляд всякий раз, когда заговор нечаянно касался этого, но он не знал, как выглядели беседки на воде позади дворца раньше, не знал, в чем разница между коридорами, ведущими во внутренний двор, этого всего не существовало для него.        крошечное осознание разъедало цзян ваньиня изнутри, напоминая о том, что жестокая война истрепала всех, но не хуайсана, и работа над пришедшими на имя главы ордена письмами стала еще изнурительнее, чем бывала до этого.        неудивительным было то, что из рабочего кабинета он выполз — выполз, не вышел, он не был в силах употребить это слово по отношению к себе, — тогда, когда солнце клонилось к закату, тогда, когда не хуайсан перемазался в угле весь, тогда, когда его от окончательного погребения в делах отвлек тихий стук в дверь и голос служанки яньли, оповещающей о том, что молодая госпожа неважно себя чувствует и удалилась спать пораньше, оставив ужин молодому господину и его гостю на кухне.        забота яньли, проявлявшаяся такими способами, грела ему сердце, пусть и иногда колола туда же — было неловко быть двадцатилетним лбом с титулом на плечах и кушать с ложечки, протянутой старшей сестрой.        в этот день хуайсан решил подменить яньли, когда встретил цзян чэна в одном из коридоров, не смотря, куда идет, и врезавшись в него. оказывается, пусть он и не смотрел, зато знал — поделился с цзян чэном, что, вообще-то, шел вытаскивать его из-под завала и вести, чтобы поужинать.        цзян чэн чувствовал, как сделанные и несделанные дела откладываются у него морщинками на лице, слишком ранними для его возраста, и потому не сопротивлялся ни капли.        когда за трапезой, хитро улыбаясь и также хитро смотря из-под полуопущенных ресниц, не хуайсан поставил на стол между ними сосуд с вином, цзян чэн не сопротивлялся тоже. не стал спрашивать, откуда взял и кто его надоумил, проследил за тем, как изящные руки наполняют две чарки, покорно взял одну и едва удержался от того, чтобы не поднять ее над головой.        одернул себя, криво улыбаясь и поднимая руку вровень с рукой хуайсана. тому не нужно было знать, что до сих пор ваньинь пил что-то крепче чая только когда вспоминал родителей или минувшие дни войны. совершенно необязательно.        пить чарку за чаркой было глупо, но цзян чэн пытался и запивать простой водой, и впихивать в себя еду, чтобы его не развезло, как дурака. делать это же самое с хуайсаном было сложнее, но тот от крепости местного алкоголя жмурился и тянул в рот все, что могло бы купировать это, и беспокоиться за него не приходилось.        или приходилось. цзян чэн не хотел об этом думать. он смотрел в глаза напротив, чувствовал умиротворение и не хотел чувствовать что-либо еще. ему было спокойно здесь, с не хуайсаном, вот здесь он чувствовал себя как надо — за нарушение этого крошечного парадиза он бы наказал очень жестоко.        хуайсан щебетал о чем-то, слушать его было очень приятно: он рассказывал о впечатлениях от архитектурной работы в пристани лотоса, о том, как здесь красиво все играет на воде и с водой, о том, какой цзян чэн молодец и как он удачно выбрал время, поместив вдохновленного хуайсана в богатый идеями юньмэн.        слушать его было приятно — тот больше вел монолог, чем диалог, вместо реплик юноши напротив смотря тому в глаза и цепляя ответы в его взгляде.        большинство вопросов было риторическим.        до определенного момента, разумеется.        — к слову, цзян-сюн… ты не думал о других портретах?        — а?        — ну, — хуайсан отставил полупустую чарку, чтобы не выронить ее, и взглянул на юношу напротив себя, — насчет главного портрета я понимаю, да, тот, на который будут смотреть все, он потому и главный. а что насчет того, который будешь видеть только ты?        — к чему ты ведешь?        — ты хочешь, чтобы я это сказал?        — да. потому что я не понимаю, о чем ты.        — цзян-сюн, ну это же… хорошо, хорошо, уговорил. обнаженный портрет. или полуобнаженный.        ваньинь дернулся — это отчетливо отразилось в его дрогнувшей руке, которой он держал сосуд с вином. неаккуратное движение привело к пролившемуся через край вину, но это ничуть не беспокоило его: сказанное хуайсаном оставило гораздо более глубокий осадок, нежели беспорядок на столе.        от такой реакции, разумеется, не разволноваться было сложно. не хуайсан и на трезвую голову так себе держал себя в руках, а сейчас, охмелевший и развязный, он и вовсе смел пренебрегать заботой о близких.        — некому на это смотреть. и не на что там смотреть.        — глупости, цзян-сюн. ты очень красивый.        — я так не считаю.        — докажи мне, что в тебе есть хоть что-то некрасивое, — он нахмурился, хлопая ладонью по столу. — вот тогда я тебе поверю и отстану. не верю, что в главе цзян есть хоть один неправильный изгиб.        — тебе бы с твоими речами… ладно. и ты сам попросил, не вороти потом нос, если я окажусь прав.        во времена обучения в облачных глубинах они бы таким ни за что не занимались бы. цзян чэн был загнанным в ловушку из транслируемых его родителей мыслей, собственных страхов и неуверенности, а не хуайсан имел какие-то крупицы приличия, пусть с ними и был третий, имеющий гораздо больше раскованности, чем они оба вместе взятые.        сейчас они делают это по другим причинам.        по цзян чэну было видно, что компанию на личном фронте ему никто не составляет — нет человека, перед которым он бы обнажался душой и телом, не существует такого. стыд и неловкость ему знакомы и без этого, без участия других людей, но сейчас он не чувствует их.        пояс ханьфу развязывается легко под умелыми пальцами, чуть спадает с чужой талии, утягивая за собой и верх одеяний. под ними нижние одежды, их снять нетрудно, цзян чэн расстегивает крошечные застежки на груди и на шее, разводя края в стороны и обнажая свою грудь: и только тогда хуайсан понимает причину чужого смятения и переживаний.        пусть не минцзюэ и старался держать его как можно дальше от военных событий и связанных с этой темой деталей, от слухов удержать было нельзя, и кое-что не хуайсан все же слышал. слышал о сожжении облачных глубин, о сожжении пристани лотоса, о трагической гибели четы цзян. он знал об этом, даже если в письмах цзян чэн старался избегать всех этих тем и сохранять то безмятежное настроение переписки, которое им удалось выстроить за все время.        о шрамах он молчал. слухи молчали тоже.        это не было чем-то удивительным — цзян чэн был воином, прошедшим не одну битву, и не видеть последствий этого на нем было бы действительно странно.        видеть глубокие шрамы от дисциплинарного кнута на чужой груди было страшно. след выглядел болезненно, а выражение лица цзян чэна, с которым тот обнажался перед своим другом, ничуть не улучшало положение. он как будто добавлял масла в этот огонь, распаляя сердце хуайсана и заставляя того чувствовать боль в промежутках меж ударами.        выразить ее нельзя было ни словами, ни чем-либо другим, и, казалось бы, ей нет совершенно никакого выхода. хуайсан бросил веер на стол и придвинулся к другу, глядя то на его шрамы, то в лицо — выбрать что-то одно не представлялось возможным.        — уродливо, да? я же говорил.        — не уродливо, — тихо возразил хуайсан. — они не уродливые, цзян-сюн.        — уродливые. и позорные. если бы я был сильнее, умнее, если бы я был лучше…        — это не зависит от тебя, цзян-сюн. ты знаешь это. здесь нет твоей вины.        спорить с не хуайсаном не хотелось, но тот даже не предоставил такой возможности, действуя нагло и бесстыдно: затыкая своего друга собой же, не давая тому возразить хотя бы слово.        не хуайсан не знал, как выразить те эмоции, которые разбушевались внутри него, когда он увидел эту сторону цзян чэна — травмированную, неуверенную, сломленную и не зажившую до сих пор. он не знал и не был уверен в том, что существует способ, с помощью которого он мог бы этого сделать. он просто не знал, что поцелуем можно сделать все, чего он желал.        мягким, длинным прикосновением губ к губам можно было выразить те переживание, сочувствие и поддержку, которые плескались внутри него, им же можно было удержать ваньиня от ненужного самоуничижения, просто лишив его возможности говорить.        даже если это было бесстыдством, цзян чэн не чувствовал в себе ничего противоречивого — губы хуайсана на его собственных ощущались правильно, как и ладони того на его груди. они у хуайсана были гораздо меньше его собственных, мягкие и нежные, лишенные шрамов и изъянов, и им впору бы касаться чего-то соответствующего, но сбрасывать его руки с себя и лишаться этого тепла цзян чэн не хотел.        — пожалуйста, скажи, — тихо прошептал тот, отстраняясь на мгновение и сталкивая их лбы, — они еще болят?        — зачем тебе это?        — я хочу знать, что с тобой происходит.        возразить ему было нечего — и цзян ваньинь вообще не был уверен, что найдется хоть одно слово против, которое он посмеет сказать, глядя в эти глаза перед собой.        — иногда. на плохую погоду болят. не так сильно, как ты можешь думать, но… не делай этого.        — ты не хочешь?        — это гадко. тебе не нужно делать этого, чтобы заставить меня чувствовать себя лучше.        — я делаю это не по этим причинам, — хуайсан заправляет выбившиеся пряди волос за уши и наклоняется к цзян чэну ближе. — и это не гадко. не противно. не мерзко. цзян чэн, ты хотя бы представляешь, какой ты?        — какой?        — красивый.        цзян чэну хотелось спросить, что у хуайсана входит в понятие «красивого», и с какого перепугу там оказался он сам, но тот, как и в прошлый раз, не дал ему и шанса на это.        целовать его во второй раз оказалось приятнее — не было ступора, интуиция подсказывала, куда положить руки, как обнять юношу перед собой, было проще наслаждаться им, упиваться им. под руками хуайсан был невероятным, грел своим теплом, успокаивал своим присутствием, давил на него так, что не чувствовалось давления. ярко чувствовалась пустота, когда он, разменяв особенно нецеломудренный поцелуй, отстранился и спустился, касаясь губами чужой шеи, оперся ладонями на бедра и продолжил спускаться, целуя мелкие шрамы на плечах и на груди.        именно этого так боялся цзян чэн — боялся подпустить кого-то настолько дорогого ему так близко к настолько уродливой его стороне, но хуайсан не ведал ни стыда, ни страха. он целовал глубокие шрамы осторожно, едва касаясь губами, начиная с тонких краев сбоку и продвигаясь к середине, и на его лице, насколько ваньинь мог видеть его с этого ракурса, не было ни толики отвращения или презрения.        не хуайсан не видел в этих шрамах ничего постыдного. не видел в них его, цзян чэна, вины. не видел ничего того, что грызло цзян чэна, но он знал, что оно есть там, и старался купировать это собой.        не было уверенности в том, что этот способ сработает, или что завтра утром цзян чэн будет испытывать меньше сложных эмоций по отношению к себе, не было уверенности ни в чем: но также не было отвращения к самому себе сейчас, не было той болезненной неприязни, которую цзян чэн испытывал все время, словно хуайсан правда смог перебить ту собой и своей любовью.        любовь действительно была между ними. об этом не говорили напрямую или вслух, потому что письма могли перехватить, прочитать, выставить на всеобщее обозрение, не обсуждали прилюдно, потому что у стен есть уши и глаза, а у тех, кому, казалось бы, нет никакого дела, зачастую есть интерес в передаче информации.        ее прятали меж строк, намеками и метафорами, сложными играми со словами, шифром, понятным только между ними. ее скрывали от других людей невесомыми жестами, которые не выдали бы их на людях.        признать это — существование этой любви — было страшно. это не было то, что хорошо обернулось бы для молодого главы ордена, и не было тем, что спустили бы с рук второму наследнику другого ордена. не хуайсан почти смирился с тем, что его чувства навсегда останутся меж строчек писем и в редких взглядах — но цзян ваньинь не мог позволить всему, что было и есть между ними, пропасть так бездарно.        — ты прекрасен, — шептал хуайсан, поднявшись и обхватывая чужие плечи, — так прекрасен. все в тебе прекрасно. нет ни одной причины, по которой кто-то может думать иначе.        — даже я?        — даже ты, а-чэн. пожалуйста, пойми это… ты невероятный человек.        — тебе должен был достаться кто-то получше.        — мне было бы все равно, если бы им не был ты.        в отличие от ваньиня, хуайсану всегда удавалось так легко говорить такие смущающие вещи — это работает и сейчас, когда цзян чэн опускает голову в смятении, а юноша рядом с ним целует его лицо и обнимает, прижимаясь всем телом.        иногда ему тоже хочется быть таким, тоже рассыпать откровенные слова и одарять поцелуями, протягивать руки туда, куда остальные побоялись бы, быть ласковым, нежным, любящим, быть тем, кого не хуайсан заслуживает: но это просто не про цзян чэна.        он кладет руки на его талию, обнимая, но объятия больше похожи на попытку стиснуть его не так неистово, как могло показаться, целует куда-то в висок, проявляя взаимность, но этого не хватит, чтобы возместить хотя бы часть того, что хуайсан дал ему. чтобы оплатить хотя бы часть, ему нужно будет совершенствоваться в любви и стараться неизвестно сколько, цзян чэн не знает, возможно ли это вообще, но сомневаться в себе, держа в руках хуайсана, ощущается противоречиво, и он отступает от этих мыслей.        вес юноши в его руках заземляет, а дыхание того рядом с собой успокаивает. прошедший день и без того был энергозатратным, а сейчас, с мутной от эмоций и вина головой, их обоих и вовсе рубит спать.        цзян ваньинь, возможно, ни черта не смыслит в романтике, но проявить заботу он может — проявляет ее, поднимая хуайсана на руки и укладывая в постель, стянув обувь с ног и верхние одежды с тела. он не умеет быть нежным или не верит в то, что может быть таким, но заколку из волос хуайсана вытаскивает осторожно, распуская пучок на макушке и расплетая тонкие косы, прочесывая пальцами, чтобы ослабить напряжение.        хуайсану под его руками этого более чем достаточно, чтобы перестать хмуриться и расслабиться, следуя за теплом его рук сквозь напавшую сонливость. возможно, именно это он полюбил в цзян чэне, возможно, именно это его увлекало, он не найдет или не хочет искать ответов, но теория более чем правдивая.        — ты ляжешь со мной?        — лягу. нужно потушить свечи.        — я подожду тебя, — несвязно бормочет хуайсан, поворачиваясь набок и сжимая край одеяла в ладони.        свечи это не только то, ради чего цзян чэн до сих пор не в постели. беспорядок на столе и непроверенные замки на дверях нервируют его, и крошечный шанс того, что кто-то посмеет воспользоваться этим, нарушить личное пространство, пугает его до ужаса.        рядом с сосудом вина лежит полураскрытый веер — красивая, иррационально знакомая цзян чэну картина. он как будто видел ее где-то раньше, а где именно — не может вспомнить, да и не особо пытается.

******

       утром цзян ваньинь благодарит небеса и свои внутренние часы за то, что он встает гораздо раньше других людей — к моменту его пробуждения хуайсан еще крепко спит, свернувшись в его руках, а солнце едва встало.        одна мысль о том, что их могли увидеть, если бы они проснулись позже или не проснулись бы до завтрака, заставляет цзян чэна дернуться. или, может быть, это просто тремор, появляющийся каждое утро с ним с тех пор, как он стал так сильно переживать по всяким поводам. цзян чэн не хочет об этом думать. он ни о чем не хочет думать.        выбраться из чужих объятий сложнее любого мыслительного процесса, и дело даже не в том, чтобы не потревожить чужой покой. ваньинь смотрит на безмятежное лицо хуайсана рядом с собой, смотрит на его руки, протянутые вдоль тела, на всего него, так доверчиво устроившегося так близко, и грудную клетку рвет изнутри от противоречивых эмоций.        сбежать от них и от всего остального кажется таким простым, легким путем.        сбежать, не брать обязательств, не давать клятв, не делать ничего, что привязало бы его, не ставить себя в неудобное положение — соблазнительная темная тропка, только цзян чэн знает, что уже поставил. знает, что у них есть обязательства друг перед другом, есть клятвы, которые они не произносили вслух и не писали на бумаге, но держали друг для друга, хранили, чтобы предоставить их, когда придет время.        здесь — рядом со спящим не хуайсаном, в объятиях того, — его место, то, где он должен быть, потому что там его сердце, там он спокоен, там он прижимается своим лбом к чужому и не чувствует ничего дурного, как будто это тепло изгоняет плохое из его тела, как изгоняют застоявшуюся кровь.        здесь его место — цзян ваньинь знает это. принять это — задача в разы сложнее.        он делает шаг навстречу. в это утро он не покидает покои засветло, но запирает двери, чтобы никто их не потревожил.        не хуайсан, в отличие от него, спит крепко и долго, нежится во снах, безмятежен в своем покое. цзян чэну о таком можно разве что мечтать, он спит либо урывками, мучаясь всю ночь, либо коротко и четко, едва ли чувствуя себя живым к утру, словно и выспался, восстановив энергию, и не спал совсем. хочется прикоснуться к мягкой щеке, проникнуть в чужой сон и спросить, как это делается, как научиться этому сложному искусству — но цзян чэн не нарушает чужой покой.        заставляет верить самого себя, что не нарушает его, потому что ему это и не нужно, и не по принципам чести это вообще. шепчет внутреннему голосу в своей голове, когда прикасается губами к губам спящего хуайсана, выражая внезапно прилившую к сердцу и щекам нежность.        быть нежным сложно. быть любящим, заботящимся, таким, какого не хуайсан заслуживает, очень сложно.        голосок внутри что-то щебечет из вчерашних сказанных хуайсаном слов — что-то про то, что тот выбрал бы его в любом раскладе, — не слишком убедительно, чтобы заставить цзян чэна поверить в это.        вместо того, чтобы верить самому себе, он выбирает доверять реальности. той, в которой в покоях беспорядок, на стол без слез не взглянуть, а пол подле постели выглядит совсем уже неприлично. верхние одежды их обоих валяются и смялись за ночь, обувь разбросана по сторонам. в одной шелковые туфли не хуайсана, в другой пара таких же, но простых, принадлежащих цзян чэну. думать о том, кто и как будет убирать все это, заставляет ваньиня съежиться.        чем дольше он смотрит на зеленые верхние одежды клана не, лежащие слоями на полу, тем сильнее в его сознание проникает мысль о том, чтобы поискать какие-нибудь старые свои одежды.        все, что когда-либо было в его владении, сохранено в надлежащем виде, а сейчас они гораздо сильнее пригодились бы хуайсану — погодные условия в нечистой юдоли и в пристани лотоса разнятся, и то, что сшито для одних земель, на других не слишком-то удобно.        на мгновение он задумается о размерах, но вспоминает, что только в последнее время расширился в плечах и увеличился в росте, а что-то с совсем юношеских времен должно подойти хуайсану.        все мысли о том, что он как-то чрезмерно сентиментально хочет видеть дорогого сердцу человека в дорогих сердцу одеждах, он гонит прочь. хуайсану должны подойти эти оттенки, и он наверняка будет счастлив, получив возможность покрасоваться еще разок. его тонкому стану и узким плечам подойдут струящиеся ткани, разве что развевающихся рукавов, в которые так отчаянно влюблен хуайсан, там не найдется — в своих одеждах цзян ваньинь в первую очередь искал удобство, а не красоту, — но они что-нибудь придумают.        что-нибудь обязательно придумают — цзян чэн понимает это, когда тело под его руками начинает двигаться, напрягается, чтобы расслабиться и залечь в тепле снова.        — ты проснулся.        — а ты проснулся раньше.        — я хотел наоборот.        — какие-то планы на сегодня?        — вроде того, — хуайсан поднимает голову, укладывает ее на руку юноши и улыбается уголками губ. — я подумал, что можно начать работу над твоим портретом сегодня.        — а как же эта… ты знаешь, о чем я… твоя практика?        — так я уже практиковался.        — когда ты успел?        — цзян-сюн, — он тихо смеется, — ты не знаешь или игнорируешь существование большого окна в твоем кабинете? я рисовал тебя, пока ты работал с какими-то бумагами.        не хуайсан выглядит радостным от этого действия, а цзян чэн не особо в восторге от того, что близкий ему человек имел «счастье» лицезреть далеко не самое восторженное лицо на протяжении какого-то времени. он даже не знает, как долго хуайсан за ним следил и как много он нарисовал.        — я понял, как примерно устроена мимика твоего лица, и смогу с ней работать. я бы и по памяти смог, но с твоим присутствием всяко будет лучше.        — по памяти?        — ага. твое лицо легко запомнить и невозможно забыть.        — глупости, — шепчет ему в ответ цзян чэн, надеясь, что не краснеет. хуайсан тихо усмехается совсем рядом, словно наперекор его надеждам. — лицо как лицо.        — а сейчас глупости это то, что ты говоришь. можно я?..        — валяй.        — чудно. смотри, у тебя очень четкие черты лица, — голос у него тихий, но важный, такой, с каким иногда помощник главы приносил какие-то вести, — и они лежат правильно, что делает тебя узнаваемым. линия челюсти, скулы… о, и губы.        — а с ними что не так?        — с ними все так.        — тогда что в них?        — твоя улыбка, — поясняет хуайсан, прикасаясь кончиками пальцев к чужим губам.        — если я скажу, что ее нет, ты назовешь меня глупым еще раз?        — твои слова — глупыми, но ты верно мыслишь. у тебя особенная улыбка, я не раз пытался воссоздать ее, нарисовав максимально похожей на тебя настоящего, но… понимаешь, она аккуратная и маленькая, но она есть, это особенно видно из-за того, как ложатся линии здесь, и передать ее такой, какая она есть, это маленькое испытание. а еще она должна гармонировать на твоем лице, потому что сама по себе улыбке — ничто, но твой взгляд дополняет ее и делает той самой.        — какой — той самой?        — я не знаю…        — ты рассказал так много, опираясь только на одну улыбку, — цзян чэн говорит спокойно, протягивая руки и обвивая чужую талию, чтобы помочь хуайсану лечь на него сверху, — ты точно знаешь. скажи, мне ведь теперь интересно.        — ну-у… я бы описал ее как немного злобную, но определенно не в плохом смысле слова.        — так бывает?        — ты же улыбаешься.        — ладно, сойдет. она просто немного злобная или есть что-то еще?        — думаю, есть. она маленькая, совсем небольшой изгиб губ. о, и определенно привлекательная. во всех смыслах.        — во всех?        — очень привлекательная в том самом смысле, если тебе угодно, — бормочет хуайсан, опуская голову и прижимаясь громким поцелуем к чужой шее. — она как будто говорит о той власти, которой ты владеешь, и о том, как тяжесть величества и холодный ум сочетаются в тебе. и немного опасности. чуть-чуть.        — и все это в моей улыбке?        вопрос остается без ответа, и цзян чэн не до конца уверен, была ли в нем необходимость вообще.        кажется, что валяться в постели можно было бы до обеда и после него, но они слышат, как за окном и за дверью тихонько, на цыпочках начинают передвигаться слуги, как они перешептываются, приветствуя новый день и друг друга, и, значит, до момента, когда кто-то постучится в дверь, осталось совсем мало.        не хуайсан выбирается из постели первым, аккуратно надевая обувь и нарочито широкими передвигаясь по комнате, и, наблюдая за ним, ваньинь на миг вспоминает чужие разговоры, которые когда-то где-то слышал: люди говорили о том, что раньше отпустить свою пару из кровати было так легко, а тогда, на момент разговора, было так тошно засыпать и просыпаться без нее.        кажется, это было на войне — где еще место таким разговорам, если не там.        — тебе нужно будет сходить в купальню и найти самое лучшее, что у тебя есть. надо будет просить цзян-цзэ, чтобы она поискала украшения и подумала над твоими волосами…        — ты будешь называть ее так все время?        — а как?        — ну, — теперь ему неловко — об этом он не подумал. — шицзэ?        — разве это не будет странным?        — а что нормально?        в ответ он слышит тихий вздох, ярко выражающий нежелание хуайсана переубеждать его сейчас. тот поправляет нижние одежды, запахивая их заново перед тем, как набросить на себя верх, и в споры влезать не собирается.        — когда пойдешь к а-ли, скажи ей про мое поручение.        — какое поручение?        — она знает, о чем это, — он улыбается, явно не желая рассказывать правду, — просто скажи.        — а ты скажи служанкам в купальне, чтобы они дали тебе чуть больше времени прийти в себя и привести себя в порядок.        возразить что-то на эту тему хочется, но не хуайсан, подобрав волосы на затылке в пучок, выскальзывает за двери, словно угадав момент, когда никого из охраны на месте не будет, и все слова остаются при цзян ваньине.        не то, что тот сильно жалеет об этом — осознавая свое желание после, он находит его каким-то несуразным.        к его сожалению, в отличие от этого, желание хуайсана привести внешний вид главы цзян в полный порядок вовсе не несуразное и не глупое. в купальне главы ордена есть небольшое зеркало, в разы меньше тех, которые стоят у других людей, но даже в нем цзян ваньинь может видеть свое уставшее лицо, темные тени под глазами и общую картину. он понимает, к чему здесь было беспокойство хуайсана и его настойчивость, и сопротивляться больше он не может.        может быть, ему действительно стоит ухаживать за собой почаще, если он не хочет ссохнуться от стресса и истощения к тридцати годам. не то, что он раньше рассчитывал, что доживет до этой даты, но сейчас все кажется приблизительно реальным, и угроза выглядеть очень не очень к этому возрасту также реальна.        в его отсутствие возраст и внешний вид испытываются кое-кем другим — не хуайсан не мог и предположить, что тем самым поручением цзян чэна для его сестры был поиск старых одежд.        женская компания была невероятно приятна хуайсану, начиная с самой молодой госпожи цзян и заканчивая ее служанками, помогающими доставать аккуратно сложенные одеяния и искать самые лучшие, чтобы примерить их на молодом господине не сразу же.        в цинхэ у него тоже было несколько служанок — изначально минцзюэ наотрез отказывался держать женщин на дворцовой территории, но потом, подумав над особым поведением брата, понял, что исключительно мужское общество может тому навредить. несколько девушек из окрестностей нечистой юдоли и еще одна, ранее находившаяся в служении в ланьлине, составляли кривой и косой баланс прислуги при дворце, но так было лучше, чем совсем никак, да и сам не хуайсан казался очень осчастливленным.        счастливым его в принципе делало все, как можно сильнее не соотносящееся с тем, чем ему по-настоящему нужно было заниматься.        тогда, когда адепты цинхэ его возраста упивались тренировками, он упивался искусством, и не минцзюэ было сложно сдаться, но ругаться на брата из раза в раз, застав того перепачканным тушью, становилось сложнее тоже.        может быть, ему и вправду стоило родиться девушкой, чтобы иметь законное право на такие вещи и не трепать старшему брату нервы.        — у молодого господина не очень красивая фигура.        — очень-очень! вы занимаетесь танцами? видно, что тело тренируется.        — когда никто не видит, — легко комментирует он, поднимая руки, чтобы девушка набросила на него пояс и обернула вокруг талии. — заклинателю не пристало, вы понимаете.        — это печально.        — очень-очень! с вашей фигурой и вашей энергией вам бы очень пошло быть танцором.        — танцы с веерами нынче в ходу, если вам интересно.        — хотел бы я заниматься только тем, что мне интересно, — вздыхает он, вытягивая руку и наблюдая за тем, как широкий рукав оборачивают и плотно бинтуют красивой тканевой лентой для удобства. — все одежды юньмэна имеют облегающий рукав?        — все одежды а-чэна — да, — тихо отвечает ему цзян яньли, сидя за резным столиком и перебирая украшения из шкатулок.        — это неудивительно.        — с широкими рукавами мечом нормально не помашешь.        — а кнутом и тем паче.        — ну, взгляните на себя, господин не.        девушки отходят от него на несколько шагов, позволяя вовсю разглядеть отражение в большом зеркале — в покоях цзян яньли один из углов помещения будто бы отведен под подобные дела, и хуайсан чувствует легкий завистливый свист своего внутреннего голоса.        палитра одеяний ордена юньмэн цзян всегда влекла его к себе.        нужна лишь капля, чтобы сдвинуть цветовой круг в одну из сторон, сделав либо темным, как небо после заката, либо светлым, какими иногда бывают облака. одеяния умело играют с этим, нижние одежды светлые, а верхние потемнее, и все спокойно разлетаются при шаге. струящиеся ткани обрамляют бедра, когда юноша покачивает ими, и служанки рядом приходят в восторг.        сейчас его не отличить от истинного адепта ордена, разве что иначе уложенные волосы и оттенок радужки глаз выдадут это. телосложение, может быть.        благородный фиолетовый цвет оттеняет его глаза, и те не кажутся темными и болотными, как у него брата, а посветлее, поярче, будто бы мед или какое-нибудь золотце. он смотрит в зеркало, стараясь взглянуть на себя так, как на все обычно взирает глава цзян, и не может не удивляться той игре света и тени в собственных глазах.        — нашла.        — что нашли, молодая госпожа?        — о-о… это молодому господину не? глава цзян такого не наденет, конечно…        — молодой господин не, — тихо и почтительно зовет его яньли, стесняющаяся называть по имени в присутствии служанок, — взгляните на это.        бросая беглый взгляд в зеркало, а после оборачиваясь, чтобы удостоить вниманием сполна, не хуайсан прикладывает все силы к тому, чтобы удержать себя в руках.        он любит цинхэ. любит брата. да, по-своему, ворча на него и строя рожицы в повернутую к нему спину, но любит. любит тот климат и те высокие стены крепостей. любит-любит-любит невозможно, и пытается убедить себя, что ни за что бы не променял.        здесь его такого — слишком красивого для юноши, слишком слабого для юноши, слишком зацикленного на своей внешности, — любят и почитают. здесь ему есть с кем поговорить и о кистях для рисунках на лице, и с кем примерить одеяния. он убеждает себя, что не отрежет причинное место, чтобы остаться в пристани лотоса навсегда.        аккуратное украшение в руках молодой госпожи влечет его, завладевая вниманием, изящная работа мастера и витые линии. хуайсан примерно понимает, как то должно крепиться на волосах, и покорно склоняется перед яньли, позволяя той распустить его волосы и сделать все самой.       — а-ли! есть ли у меня что-нибудь, что подошло бы под определение «самое лучшее» из уст одного маленького, вредного, красивого… вы оба здесь.        служанки склоняются в почтительном поклоне, приветствуя главу ордена, цзян яньли улыбается, но не встает, и хуайсану не позволяет тоже, пальцами одной руки удерживая и атласную ленту, и украшение, скрепляя их единым целым на волосах того.        цзян чэн чувствует неловкость. как будто не в ту купальню зашел.        — я невовремя?        — мы закончили, — говорит его сестра, поднимаясь с места и улыбаясь — так тепло, что сердце оттаивает. — я выполнила твое поручение.        — не знал, что этим поручением был я.        не хуайсан поднимается вместе с ней, держа руки сложенными под грудью, поза, которую ваньинь неоднократно видел у сестры. манеры и грация делают его каким-то нечестным явлением — цзян ваньинь едва ли чувствует биение собственного сердца.        первый инстинкт, бьющийся в такт, это пересечь комнату и окружить юношу собой, своим теплом и вниманием, но цзян чэн держится, окидывая того внимательным взглядом.        — выглядите безупречно, второй молодой господин не, — цедит он с тонкой улыбкой на губах, пряча все чувства.        — благодарю главу цзян за столь теплые слова. я оставлю вас, чтобы вы могли привести и себя в такой же вид.        — этот глава сделает все возможное, чтобы удовлетворить требованиям этого художника.        — буду ждать вас в мастерской, глава цзян.        они сталкиваются в дверях — цзян ваньинь еще не ушел, а не хуайсан уже готов это сделать, — поворачиваются друг к другу лицом, проходя каждый в свои стороны боком, и тот зрительный контакт, возникающий между ними на короткое мгновение, заставляет что-то внутри главы вспыхнуть.        тягучий мед на дне чужих глаз кажется ему цепким болотом, в которое он с размаху угодил, а плавно изогнутые в улыбке губы не делают ситуацию лучше. служанки шепчутся друг с другом, имеющие счастье лицезреть это, и хуайсан уходит.        — твой друг очень осведомлен о традициях юньмэна, а-чэн.        — трепаться с ним днями и ночами в гусу было приятнее, чем учиться там же. он…        цзян чэн махом вспоминает все: количество выпитого вина — много; какие на ощупь бедра у хуайсана — мягкие; как ощущались губы того, когда они, в ночь перед особо важным уроком лань цижэня, упились донельзя и целовались, повалив друг друга на пол в покоях приглашенных адептов — приятно до невозможного.        щеки у него вспыхивают не по собственному желанию.        — он приятный собеседник. знает много тем, с ним легко найти общий язык.        служанки выходят из комнаты, оставляя главу и его сестру наедине, потому что цзян ваньинь не любит чужое внимание и излишнее прислуживание ему. цзян яньли распускает его волосы, в некоторых местах еще влажные, и расчесывает изящным гребнем, чтобы начать заплетать.        расслабляясь под ее руками, цзян чэн пытается подавить маленький едкий комментарий своего внутреннего голоса.        ну да, легко найти общий язык.        он был у него во рту, и касаться его своим собственным, самозабвенно целуя в попытках угнаться за тактом собственного сердца, было интересно или что-то в этом роде.        — я рада, что ты хорошо проводишь время, а-чэн. и молодому господину не очень идут твои старые одежды.        — рад слышать.        слушать пересказ произошедших событий от сестры ему приятно — на сердце становится спокойно, да и рассказчик из нее надежнее, чем из тех же служанок.        на миг он вспоминает о том, что совершенно не выделил приглашенному художнику слуг в мастерскую, и тот, должно быть, сейчас управляется со всеми делами сам. не очень хороший поступок с его стороны как хозяина дома. про себя он надеется, что хуайсан со всем справится.        справится, конечно.        не то, что у него есть выбор в этом.        подготовить нужно не так много — за время, проведенное в цинхэ, не хуайсан отлично натаскал себя на рутинную подготовку, об этом говорит комнатка в крепости, отведенная под его художественные дела — максимум, одобренный минцзюэ, и все равно с оговоркой на то, что это просто удобно, иметь при клане собственного художника, — в ней всегда царил порядок.        свой, художественный, не слишком понятный заходящим «прибраться» слугам, но не хуайсан ориентировался в своих владениях более чем прекрасно, заставляя даже минцзюэ, бывавшего там один раз для портретной работы, изумиться.        до сих пор в кошмарных снах ему будет сниться то, как хуайсан, порывшись в стопке бумаги, вытащил конкретный нужный ему рисунок, и то, как он смело сунул руку в свалку испорченной бумаги на полу, вытягивая оттуда явно ненужную там кисть.        беспорядок или порядок, сути как таковой не было. необходимое найти в нем было осуществимо, значит, порядок, а все остальное не было важным.        точно также, как и важным не является все, кроме места, в котором он разместит молодого главу цзян, чтобы позже разместить на холсте. не хуайсан стоит перед широким окном в мастерской, щурится, вглядываясь в вид, открывающийся из него, и парой грубых движений разворачивает абсолютно все: свое рабочее место и место для главы.        не то, что в фоне была необходимость как таковая, у не минцзюэ, к примеру, позади него не было ничего, кроме аккуратной росписи художника в нижнем углу, но добавить схематичные очертания беседок или крыш, делая образ законченным, показалось ему хорошей идеей.        ему, как художнику, многое казалось хорошей идеей, и, в силу этого титула, запретить ему никто ничего не мог. это особенно радовало.        — твой вид в одеждах юньмэна радует глаз. или тебе уже говорили это сегодня?        — цзян-цзэ сказала что-то подобное, — хуайсан оборачивается на голос, держа в руках чистые кисти, — но я не… вникал… ей.        — что?        — твой вид.        — что с ним не так?        — все так.        уронить кисти сложнее, чем кажется, но не хуайсан сжимает их в ладони особенно крепко, перенося бушующие эмоции на бамбуковые ручки.        — ваш вид особенно радует глаз, — возвращает он комплимент, жестом указывая, куда садиться, — глава цзян.        — ты будешь вечно называть меня так?        — тебе не нравится?        — необычно слышать от тебя подобное. мне всегда казалось, что ты ценишь нашу… наши взаимоотношения больше, чем мой статус.        — и так было всегда, и так будет всегда, — отвечает хуайсан, подходя к нему, чтобы помочь сесть правильно. — просто мне кажется, что иногда полезно добавлять разнообразие.        — и как тебе разнообразие?        — власть… влечет.        — в каком смысле?        — в том, в котором тебе захочется. я намечу портрет сейчас в общих чертах, чтобы ты имел представление, как это будет выглядеть, и, если тебе все понравится, я завершу его таким. если не понравится, можно будет начать заново или изменить детали.        — смелое предположение, что я не куплюсь на все, что делают твои руки. ладно уж, великий мастер не.        — ай-ай-ай, а вот со мной такого делать не надо. в присутствии служанок цзян-цзэ называла меня почтительно, это так… я не знаю. не хочу так.        цзян чэн кивнул ему, выражая полное понимание. в присутствии служанок сестра и к нему старалась обращаться исключительно почтительно, хоть ласковое обращение и срывалось в ее словах раз через раз.        главное, чтобы ни его слова, ни он сам в присутствии не хуайсана не сорвались — подумать об этом раньше стоило бы, но дел у главы невпроворот, и тот с неудовольствием отмечает, что, скорее всего, испепелится под этим пристальным взглядом с тягучим медом на дне радужки.        сейчас, при свете дня, что заливает комнату, глаза хуайсана и вовсе кажутся золотыми, веселые искры пляшут в них, когда он, насмотревшись на ваньиня вдоволь, берет кисть в руку и приступает к работе. цзян чэн замечает дальновидность действий своей сестры — убранные волосы хуайсана не могут падать тому на лицо, и, как следствие, не мешают абсолютно, ровно как и облегающие рукава юньмэнских одежд.        страшно представить, как тот рисовал до этого — придерживая рукав свободной рукой, что ли, — но это расслабляет. оценивая перспективу сидеть без движения под присмотром, юноша понимает, что расслабиться ему не повредит.        умелые движения и скрытый в изящных руках талант гипнотизируют, манят за собой. кисть, управляемая хуайсаном, движется по листу мягко, но уверенно, нет ни одного взмаха, в котором он бы сомневался, и это притягивает взгляд. нет нужды сомневаться в способностях, когда можно просто увидеть, как именно не хуайсан это делает — это будет гораздо красноречивее слов.        не то, что цзян ваньинь, конечно, вообще сильно разбирался в искусстве, но отчего-то он был уверен, что наблюдения за хуайсаном хватит, чтобы убедиться в нем.        между ними пропасть. в деталях, в нюансах, в упущенном времени, и цзян чэн отчаянно хочет восполнить все это, заполнить пустое пространство, поместить на его место то, что должно находиться там.        вероятно, знание факта того, что не хуайсан смачивает кончик кисти языком, морщась от туши на нем, но продолжая рисовать, это не то, что было бы уместно, но, цзян чэн чувствует, в мелочах кроется глубинный смысл и истинное значение тех самых пустот, которые он так хочет закрыть.        надеется, что чувства его не обманывают и не подводят, а ведут за собой правильно — так, кажется, кое-кто говорил. кое-кто говорил доверять своим чувствам и полагаться на них.        этот кто-то, сидя напротив него, продолжает удивительным образом сверлить взглядом и совершенно не обращать внимания одновременно: не хуайсан поглядывает на него, сверяя детали, но потом снова смотрит на стол, работая кистью и уделяя листу все свое внимание.        кажется, что его взгляд везде, но в это же время его и нет вовсе, и цзян ваньинь чувствует себя не совсем уютно. они сталкиваются взглядами, потому что юноша смотрит только на него, не найдя ничего интереснее в этой комнате, а не хуайсан поднимает голову, сверяя нарисованное с реальностью. на одном лице смущение и смятение, но на другом нет ничего, кроме очарования и восторга.        цзян ваньинь всегда знал — не хуайсан отличается от него, между ними есть разница, определенная пропасть, они создают яркий контраст, находясь рядом. он продолжает убеждать себя в этом сейчас, когда взгляд хуайсана, обращенный к нему, сквозит любовью.        будто бы он любит то, что видит перед собой.        в этом они не сходятся, и то, что хуайсан видел, ваньинь не слишком-то жаловал. в этом были страхи, комплексы, неудовлетворенность, и было смешно произносить это даже в собственной голове, но больше всех остальных цзян чэна не удовлетворял он сам.        неаккуратный, нескладный, не слишком-то красивый, со странными чертами лица и такой же мимикой, не красящей его.        хотелось спросить, что именно не хуайсан видел перед собой, на что он смотрел, что он видел в цзян ваньине, что не смог увидеть тот самостоятельно, но юноша боялся, что не будет готов получить этот ответ — никогда не смог бы быть готовым к этому, а у хуайсана наверняка были бы ответы.        — цзян-сюн, — ласково обратился он, поднимая голову, — взгляни, пожалуйста.        — ты закончил?        — с наброском. если он тебе понравится, то я начну основную работу над портретом. сейчас просто скажи, нравится ли тебе то, как ты выглядишь, нет ли каких-то слабых линий или неудачных мест. сейчас решаешь ты.        цзян чэн подозревал это, но утаил в себе, оставил в мыслях, а сейчас, столкнувшись с тем, чего боялся, чувствовал себя уязвимым.        он боялся, что на портрете увидит то, что видит не хуайсан — и его страх не остался неоправданным.        изящные черты лица. не грубые, но четкие линии, положенные уверенными мазками кисти. тонкие губы, изогнутые в полуулыбке, которая не кажется холодной или надменной. в меру заинтересованный взгляд, не сосредоточенный на смотрящем и не безразличный, превосходный баланс, сохраненный в серой радужке. волосы, одеяния, свободные концы ленты в прическе, все это обрамляет образ, строит рамку вокруг него, и цзян чэну трудно дышать.        видя то, что видит перед собой хуайсан, ему трудно дышать и трудно думать. он видит не того загнанного, забитого, измученного мужчину — стресс и обязанности давно лишили его права называться мальчиком — а кого-то другого, кого-то лучше, кого-то симпатичнее. тот, кого видит хуайсан, красив собой и уверен в себе, излучает спокойствие и некоторый холод, будто бы горячее сердце отделено и спрятано, а то, что дозволено другим, это холод во взгляде и сдержанность в улыбке. он не ухмыляется, не леденеет, он не тот, кого привык видеть или ожидать от самого себя.        и цзян чэну хочется спросить, кто этот юноша, но он знает, что это он.        — тебе нравится? я постарался запечатлеть твои эмоции, и, да, это могло бы показаться сложным, но мне кажется, что у меня получилось. как тебе?        — мне…        сложно выразить то, что он испытывает, и еще сложнее облечь это в нужные слова. цзян ваньинь старается сделать это, находя руку художника на столе и накрывая ее своей.        — мне нравится. ты сделал меня красивым.        — о-о, нет, цзян-сюн. я не сделал тебя красивым.        — неправда.        — нет-нет, ты послушай. я не делал тебя красивым, — хуайсан поворачивает голову к нему, и расстояние между ними ничтожно мало, — я показал то, какой ты.        — хочешь сказать, ты видишь перед собой этого красавца?        — да. каждый день, что вижу тебя, я вижу этого красавца. этого мужчину. этого чудесного мужчину.        — можно ли тебе верить?        — можешь верить во все, что хочешь, — шепчет он, склоняя голову и приблизившись к чужому лицу, — но я буду верить в это.        — в меня?        — в тебя, а-чэн.        они разменивают поцелуй — тихий, аккуратный, почти не двигаясь и едва ли дыша. это не то, чего они хотят, и хуайсан чувствует голод, когда отстраняется, но, отстраняясь тоже, цзян чэн едва ли не сносит тушечницу, напоминая им о том, зачем они здесь.        — мы продолжим позже, — тихо говорит он, садясь на свое место и стараясь принять ту позу, в которой был до этого.        скорость привыкания к этой близости пугает его, потому что крошечное обещание, которое он дает хуайсану, сильно-сильно радует и его самого, заставляя чувствовать себя на стуле лучше, нивелирует смущающие нюансы пристального внимания со стороны.        не хуайсана это обещание радует тоже: он увереннее ведет кистью, делая линии четче, накладывая новые, принося в образ гораздо больше дополненных деталей, чем на первоначальном наброске.        мысль о “позже” отзывается у него внутри, работая сильнейшим мотиватором, обжигает щеки, крутится там, где бьется его сердце, и пусть хуайсану неловко признавать это, но он осчастливлен перспективой провести время со своим возлюбленным, и, ведомый эмоциями, продолжает работу. по крайней мере, винить его за это никто не будет, да и он посмотрел бы на человека, который не почувствовал бы прилив сил, если бы ему сказали что-то подобное.        ему это и неинтересно — его мысли вполне оправданно сосредоточены исключительно на цзян ваньине, ограничены им, и это приятно.        прорабатывая детали, он замечает то, чего не замечал ранее, и каждая из мелочей в образе цзян ваньиня чем-то глубоким отзывается в его груди, не то стуком, не то гулом, не то тяжестью. видит крошечный бледный шрам на шее немногим выше воротника ханьфу, видит выступающие на тыльной стороне ладоней вены, видит, как по-особенному ложатся на чужом лице тени, видит все это и собирает — на листе и в своей голове, там, где есть выдуманный лист с выдуманными красками, которыми он отмечает все, связанное с юношей. там, на том листе, выверенной картой наложены шрамы на груди ваньиня, и кистью нельзя передать тепло рук или тон голоса, но эфемерными волшебными красками хуайсан запечатлел все, что видел и слышал, и там хранится интонация, что мелькает в голосе ваньиня, когда тот разговаривает с ним, его прикосновения, весь он.        не существует способа, который мог бы передать все, связанное с человеком, и не хуайсан, как художник, возмущен этим до глубины души, но ищет обходной путь, ищет что-то, что позволило бы ему сохранить все это. его память кажется надежным местом.        про себя не хуайсан разбивает процесс написания картины на три акта — набросок, доведение наброска до идеала и наложение цвета. в последнем, вероятно, подводные камни, и придется повозиться, но так он очерчивает для себя завершение второго акта, приободряя мыслями о том, что не так уж много осталось. ему работать с цветом всегда в радость, потому что под кистью картина оживает, являя то, что примерно выйдет в итоге, и не чувствовать приливы счастья из-за этого бывает сложно.        особенно сложно, когда мазки складываются в образ цзян ваньиня, ничуть не уступающий живому прототипу, и тут гордость за собственный талант граничит с восхищением.        было бы дозволено — не хуайсан бы попросил его посидеть и для него самого, для него лично, чтобы запечатлеть на бумаге любимое лицо и иметь возможность видеть его чаще. спросить страшно, а сейчас еще и неуместно, им бы с этим портретом закончить для начала, и желание остается невысказанным глубоко внутри. точно также, как и множество других желаний — сейчас, когда он не занят ни разговорами, ни размышлениями, может услышать шепотки подсознания, выражающие то, чего он жаждет, но не хочет признавать.        там что-то про восхищение телом и человеком, про любовь, про чувства, про близость, про жажду, всего понамешано, и разбирать каждый из них на фракталы нет ни малейшего желания.        самого желания анализировать свои желания у хуайсана как такового нет, потому что существуют гораздо более важные вещи. портрет, к примеру.        с нанесенным на него цветом, он кажется близким к завершению, оттененный правильно поставленной светотенью, композиция кажется законченной, пусть и есть места, требующие доработки. не хуайсан работает над ними с упоением, отдается процессу всецело, и цзян чэну, видящему его со стороны, это также заметно.        увлеченный рисованием, не хуайсан мог бы составить достойную конкуренцию страстно верующим или преданным воинам, потому что его вера и преданность были также реальны и сильны, как и вера и преданность тех — просто обращены к другому.        думать о том, что, вероятно, хуайсан сталкивался с неприятием чаще, чем с восхищением, тяжело и неприятно. цзян чэн чувствует иррациональное желание оберегать его, когда находится в непосредственной близости, и сложно даже представить себе грубые слова в адрес юноши. цзян чэн чувствует желание взять того под свой контроль и воспользоваться своей властью, разрешая тому делать все, что вздумается.        не самый поступок с его стороны как со стороны главы ордена, но в это же время цзян ваньинь любящий человек, и есть пара, которую он считает более чем достойной всех благ. вероятно, люди бы его поняли.        вероятно, люди бы поняли их. цзян яньли всеми способами выражает принятие, потому что провести ее невозможно — цзян чэн знает, что она знает про них, про их перекрестные взгляды и про неслучайность случаев, когда они ночуют в одних покоях. вероятно, не минцзюэ принял бы их тоже — по крайней мере, вероятность этого существует, основанная на той пересказанной хуайсаном фразе.        вероятно, думать обо всем этом не слишком-то правильно. скорее всего, цзян чэн едва ли продвинется дальше того, чтобы позволить себе улыбаться хуайсану в присутствии других людей.        ему хочется забыться на мгновение и помечтать об этом, радуя себя прекрасными картинками несуществующего будущего. все люди так делают, и он не ушел слишком далеко от них, ведомый своим желанием быть счастливым хотя бы немного.        счастье, загнанное в существующее человеческое тело, смотрит на него и улыбается самыми уголками губ, как будто разделяя это желание.        — цзян-сюн? ох, то есть, я имел в виду… глава ордена цзян?        — да?        — я думаю, вы можете взглянуть на это.        — ты закончил?        — да, — тихо говорит хуайсан, отстраняясь от стола и складывая руки на коленях, принимая покорный вид, — я закончил.        и, вероятно, это маленькое шоу, которое хуайсан устроил перед тем, как ваньинь подошел к нему, не имело смысла, но хватает одного взгляда на портрет, чтобы понять, что к чему.        он прекрасен.        кисти удалось передать то, что видели все в главе ордена цзян, запечатлеть его взгляд, его кольцо, его черты лица — и вместе с тем удалось передать то, что видел сам не хуайсан, допущенный к большему. игру света в радужках глаз, линии полуулыбки, обращенной к смотрящему, все это здесь, перед ним, и цзян ваньинь чувствует эфемерный удар под дых, даже если никто его не касается.        он поворачивается к художнику, все еще держащемуся почтительно, но тогда, когда их взгляды сталкиваются, весь этикет и все дистанции оказываются отброшены в сторону.        цзян чэн не уверен, что смог бы запечатлеть все свои чувства — смятение, воодушевление, благодарность, — в словах, даже если бы ему позволили произнести речь в чужую честь или написать хвалебную оду. он не смог бы этого сделать, и ищет альтернативу — находит ее, целуя не хуайсана с упоением вместо любых фраз.

******

       уединиться и полностью расслабиться после этого дня было необходимым — цзян чэн даже не понимал, как вымотался и насколько устал, пока не развалился за столом, вытягивая ноги. скопившаяся в теле усталость неприятно гудела, отдаваясь где-то в голове, и чувствовать все это было более чем неприятно, но было кое-что, радующее ему глаз, и наблюдение за этим понемногу успокаивало его.        не хуайсан, разматывающий ленты на рукавах и расправляющий их, чтобы позже вытащить заколки из волос и распустить их тоже, успокаивал его взгляд, и, как следствие, его самого.        цзян чэн не слишком хорошо помнил, как выглядели эти одежды в принципе, и тем более не помнил, как выглядят их рукава, не облегающие предплечья. сам он так никогда ханьфу не носил, выбирая исключительно то, что было ему удобно, и сейчас он открывал для себя новое, глядя на хуайсана.        ему широкие рукава шли, и кисти его рук в складках мягкой ткани казались еще тоньше и изящнее, чем уже, если такое было возможным. хотелось прикоснуться к ним, взять в свои ладони и согреть, потому что вечерняя прохлада неприятно тянулась по полу.        пропавший аппетит не был чем-то хорошим для них — для хуайсана особенно, казалось, тот от пропущенного приема пищи истощится до невозможного и будет унесен ветром, — но оба юноши насилу затолкали в себя по чашке риса и сидели, предоставленные сами себе и сосуду с вином. цзян чэн не знал, где и у кого хуайсан берет его, но возмущаться не стал, и на протянутую ему чарку отреагировал спокойно.        не то, что они нуждались в алкоголе в принципе. конечно, была зажатость и было то, что на трезвую голову цзян ваньинь не сказал бы, но он понимал важность слов, их необходимость, и в любом итоге пересилил бы себя, открыв рот. возможно, не хуайсан хотел обеспечить ему некоторый комфорт. он не знал его мотивов. не то, что он знал что-либо в принципе.        после вчерашнего было важно обсудить все, обговорить, найти компромиссы и вывести наружу самые важные слова. цзян чэн чувствовал, что нужно, не хуайсан чувствовал тоже, но на язык ничего не шло.        хотелось, чтобы у них было больше опыта, чтобы они знали, что делать и как себя вести, чтобы это не было впервые, но реальность была такой, какой была, была иной, отличной от желаний.        ни к кому, кроме не хуайсана, цзян ваньинь таких чувств не испытывал. не хуайсан, в свою очередь, не испытывал ничего подобного к другим тоже.        и всегда казалось, что он был умнее в их компании — на шаг впереди, тоньше чувствующий людей и явно знающий, что и как делать, не хуайсан казался тем, на кого можно положиться в делах любовных, в то время как цзян ваньинь брал на себя все остальное.        то, что казалось, оказалось неверным.        цзян чэн решил действовать первым — придерживаться военных стратегий в столь интимном деле казалось не слишком-то правильным, но более хороших идей у него не было, — и отставил чарку, отодвигаясь от стола.        — иди сюда.        — замерз?        — хочу видеть тебя рядом.        отчасти, составляющее про замерз имело какую-то верную подоплеку в себе, потому что по полу правда тянуло, и тянуло до ужаса неприятно. заключив хуайсана в объятия, ваньинь сделал неожиданный для них обоих шаг — поднял хуайсана и уложил спиной на стол, нависая сверху и прижимаясь так, как мог. расслабиться под ним казалось естественным, юноша вытянул руки, обвивая чужую шею, принял вес и тепло того на себя и прикрыл глаза, наслаждаясь.        в тех книжках, что они читали в облачных глубинах, ни слова, ни картинки про подобное не было, что расстраивало неимоверно. если бы существовал хоть один любовный трактат, хуайсан бы его не то, что переписал от руки, он бы его еще и выучил наизусть.        — как тебе мои одежды?        — удобные, — тихо отозвался он, разводя колени и позволяя цзян чэну прижаться к нему сильнее. — ты немного шире в плечах, но это мелочи… и мне нравится цвет.        — правда?        — да. в юньмэне очень красивые цвета, и в твоих одеждах они… ярче, что ли. ты как будто собрал их все в себе, чтобы носить на себе. и украшение очень красивое. ты его носил?        — то, которое тебе дала а-ли? носил пару раз. не совсем мое, ты знаешь, но на важные праздники нужно было быть красивым.        — ты всегда красивый.        — ты мне льстишь.        — то, что я люблю тебя, не значит, что я предвзят. ты правда красивый.        осознание наслаивается на него постепенно — в основном после того, как цзян чэн замолкает и ничего больше не говорит.        сказал, что любит. вслух. едва ли думая. что в голове, то на языке. искренне.        любит его.        — ну, я тебя тоже.        — ты можешь сказать это еще раз, а-чэн, — не просьба. разрешение. как будто не хуайсан чувствует, какая неуверенность колеблется внутри юноши, когда он открывает рот.        — я люблю тебя.        — вот так вот.        — и ты тоже красивый.        — спасибо, а-чэн, — хуайсан под ним улыбается, закидывая руки за голову и потягиваясь.        — и мне нравится видеть тебя в своих одеждах.        — возможно, тебе стоит увидеть меня без них.        фраза брошена без двойного дна и скрытого смысла, но не хуайсану нравится видеть чужую реакцию на нее.        видеть краснеющее лицо и видеть взгляд перед собой — вопрошающий, желающий и вместе с тем немного зажатый. спрашивающий разрешения, дозволения на действия. он смотрит на то, как в приглушенном свете серые радужки глаз перестают походить на неприветливые тучи, и вместо любых слов прикрывает глаза, целуя цзян ваньиня первым.        действия могут быть лучше слов, и этому он научил его, так что, наверное, настал момент применения знаний на практике или какого-нибудь контрольного теста.        не об этом цзян чэн думает, когда чувствует губы хуайсана под своими, когда целует их с упоением, пытаясь вложить в прикосновение больше, чем смог бы выразить словами. не эти мысли движутся в его голове, когда он обнимает чужую талию, прихватывая губы своими и продолжая целовать, проявляя совсем немного нетерпения.        он не совсем нетерпелив — он лишь жаден до всего, связанного с его парой, и хочет получить то, что ему причитается.        глубокие, влажные поцелуи, те, в которых хуайсан пытается урвать мгновение, чтобы столкнуть их лбы и немного успокоиться, дождаться, когда сердце перестанет заходиться в безумном такте, ему причитаются вместе с появившимися на плечах руками, движущимися к волосам, распускающими прическу вслепую.        заколка падает не то на стол, не то на пол сбоку от них, не хуайсан вытягивает тонкую ленту, позволяя волосам рассыпаться, и они, свободные в своем движении, обрамляют лицо цзян чэна, оттеняя его — и игра теней со светом на лице этого молодого господина... особенна.        хуайсан убеждается в этом, когда юноша нависает над ним, проводя языком по губам и смотря сверху вниз с вожделением, и мечется между сожалением из-за содеянного и радостью из-за него же.        удивление и недоумение скользят внутри него, когда он видит на лице цзян ваньиня замешательство и недосказанность. будто бы тот что-то хочет сказать.        — позволь мне… покажи мне, как это сделать.        без уточнений — его руки, лежащие на теле, его желающий взгляд, все в нем говорит само за себя, хуайсану не нужно уточнять.        — покажи мне, как.        — а-чэн… ты уверен?        — более чем. просто покажи, я продолжу сам.        — нет-нет, погоди, — хуайсан протягивает руки, обхватывая его лицо, — подожди. для чего ты это делаешь?        — хочу быть ближе к тебе. настолько, насколько возможно. и… если это приятно… я хочу, чтобы тебе было приятно. настолько, насколько возможно. ты заслужил всего лучшего, и ты терпел меня все это время, и если есть хоть один шанс возместить тебе хотя бы часть этого — я сделаю все, о чем ты попросишь. покажи мне, как.        — а-чэн…        — просто покажи.        — иди ко мне, — шепчет хуайсан, — иди ко мне, просто иди сюда.        — я здесь.        — будь здесь и поцелуй меня. ты не представляешь, какой ты... драгоценный. поцелуй меня, а-чэн.        и цзян чэн не смог бы сопротивляться — ни в одной из реальностей не смог бы — и он целует.        прижимает свои губы к его, обхватывая талию, когда хуайсан прогибается от стола, принимая его руки, поднимает его, удерживая сидя, чтобы целовать так глубоко, как возможно, держать так близко, как сможет.        хотелось бы, чтобы он был способен на большее, хотелось бы, чтобы он был любовником получше, но хуайсан у него первый, и ничего, кроме себя и собственной покорности, цзян ваньиню предложить нечего. не хуайсан принимает все это, льнет к его теплу, позволяет давать себе это, и не выражает ни капли недовольства.        — тебе будет нужно слушать меня, хорошо?        — нет проблем.        — и ты скажешь мне, если тебе станет некомфортно.        — тебе не о чем беспокоиться.        — я не хочу, чтобы ты делал это потому, что считаешь, что должен. ты ничего мне не должен, и я не требую ничего, — твердо говорит ему хуайсан, обхватив лицо ладонями, — мне более чем достаточно того, что ты со мной. ты должен понять это.        — я… я понимаю.        — я горжусь тобой.        восхищение сквозит в его взгляде, и цзян чэн видел его слишком часто, чтобы подвергать сомнению. даже если злые голоса внутри пытаются убедить его в том, что это ложь, и что он не сделал ничего, за что им можно было бы гордиться — голос хуайсана сильнее. сам хуайсан сильнее.        внешне, может быть, об этом и не скажешь, но сила в его руках, покоящихся на чужих плечах, сила в его непоколебимой вере, которую он обращает к своему возлюбленному, сила в его чувствах. это не то, что сразит нечисть или злоумышленника, но это то, что сражает цзян ваньиня раз за разом, оставляет безоружным и обнаженным перед ним, и он признает поражение, признавая, что не испытывает ни паники, ни тревоги, ни чего-либо еще дурного, будучи обнаженным перед не хуайсаном.        обнаженным душой и телом — и так, и так ему комфортно. подставляя шею хуайсану под поцелуи и позволяя тому знать его истинного, он не чувствует себя плохо.        — ты можешь целовать меня тоже. не только в губы.        — это то, чего ты хочешь?        — более чем, — хуайсан ослабляет пояс, двигая плечами, чтобы одежды спали с них, обнажается. — это приятно, чувствуешь? я хочу почувствовать это же в ответ.        — как скажешь.        это просто — это то, в чем, вероятно, невозможно ошибиться. цзян чэн оставляет крошечный влажный след на шее, спускается ниже, помогает хуайсану обнажиться, целует его тело, находит родинки и целует их тоже.        хуайсан красивее, у хуайсана нет шрамов, высеченных на коже и в памяти болью, он соткан из прекрасного, и, прикасаясь к нему, цзян чэн чувствует благоговение. будто бы созерцает великолепное, прикасается к божественному, видит то, что не дозволено другим, имеет право прикасаться, изменять, владеть этим, и эфемерная власть попеременно с доверием пьянят его разум.        на прикосновения не хуайсан отзывается рьяно, выдыхая громче нужного, когда поцелуи выходят за рамки поцелуев и становятся большим, когда губы юноши задерживаются на его коже, когда покрасневшие следы задерживаются там же после него. чувствительный, действия цзян чэна делают его жаждущим большего, и он не стесняется этого — сжимает чужие плечи, стискивает чужие бедра своими и невнятно о чем-то просит, шепча.        ведомый интуицией, цзян чэн пытается дать ему это, не желая разочаровывать или оставлять неудовлетворенным. страх не додать хуайсану гложет его, но возбуждение душит его, побеждая, и желания его тела преобладают над желаниями разума.        — что нужно делать дальше?        — дальше… о, боги… тебе нужно раздеться. и мне тоже. и нам нужно будет быть на кровати, чтобы продолжить.        — нужно быть на кровати всегда?        — так будет удобнее, — терпеливо поясняет хуайсан, сбрасывая пояс и оставляя тот на столе, — не нужно стоять и все… все такое. ты понял.        — понял. а одежда не нужна потому, что…        — так проще маневрировать. и действовать.        — понял.        в обнажении нет эротизма, который, кажется, имел место быть — по крайней мере, в эротических книжках цзян чэн смутно помнит какие-то подобные строчки в сборниках, что они читали за закрытыми дверями в облачных глубинах, — они просто избавляются от одеяний, беспорядочно бросая их на полу, и те, скорее всего, помнутся к утру, но думать об этом ни одному из них не хочется.        не хуайсан ложится на постель первым, пытаясь устроиться так, чтобы ему было комфортно, а цзян чэн возится рядом, пытаясь сесть правильно. правильной позы нет, и хуайсан манит его к себе, заставляя склониться над собой, упираясь руками по обе стороны от его тела, и это, видимо, было тем верным ответом, который искал юноша.        верным, потому что тепло чужого тела рядом с его собственным ощущается правильным, ощущается правильным прикосновение рук хуайсана, объятия того, в которые он завлекает возлюбленного, прикасаясь к его лицу очередным поцелуем.        не существует наглядного пособия, как правильно предаваться плотским утехам и погружаться в любовь, а все те сборники, рисунки, текста откровенного характера не больше, чем один вариант из тысячи.        выстроить верную стратегию для себя, имея нулевое или близкое к нему общее представление, сложно, но ваньинь знает, что он с правильным человеком, и все кажется чуточку легче. не хуайсан целует его в губы снова, будто бы не в силах насытиться, и юноша отвечает ему взаимностью, голодный до контакта тоже.        отдавать контроль, подчиняясь одному-единственному желанию, сложно, не знать, что должно быть дальше, сложно, и цзян чэн был близок к тому, чтобы чувствовать себя некомфортно, когда ситуация ему не подчиняется, но руки хуайсана, прикасающиеся к его обнаженным плечам, будто бы управляют этой тревожностью, давят ее, заставляют замолчать и покинуть чужую голову. ни тревога, ни паника, ни что-либо еще дурное не имеют ни малейшего права на то, чтобы царствовать здесь, и не хуайсан утверждает свое господство, когда находит чужие ладони и кладет их на свои бедра.        под пальцами цзян чэн чувствует мягкость, и, сжимая ее, пробуя на ощупь, чувствует, как внутри нечто странное и тяжелое расцветает, питаясь его влечением.        блуждало обманчивое мнение, что не хуайсан, лишенный полученных в тренировках и боях мышц, какие обычно бывают у мужчин-заклинателей, плоский и худой везде под своей одеждой, и было время, когда и сам цзян чэн верил в это.        реальность доказывает ему обратное, убеждая, когда он уводит ладони выше и не чувствует ничего худого или плоского под прикосновениями. округлый и мягкий, податливый, не хуайсан ввел всех в заблуждение, позволив лишь одному человеку знать правду — и знание факта того, что он является этим самым человеком, делает цзян ваньиня счастливее.        — мне нужно знать, — шепчет хуайсан, разводя бедра под чужими касаниями, — как далеко ты хочешь зайти сегодня.        — есть большая разница?        — есть.        — и есть дистанции, которые я могу или не могу преодолеть?        — есть.        — что ты предлагаешь?        — ты можешь… смотри, а-чэн, — хуайсан давит ему на грудь ладонью, создавая пространство между ними, чтобы оценить ситуацию здраво, — ты можешь сделать это между моих бедер или зайти дальше.        — существует разница?        — да, я думаю?        — думаешь?        — я не знаю точно, — объясняется он, — знаю, как это может быть, и предлагаю тебе.        — как тебе было бы приятнее?        — речь не обо мне, а-чэн.        — мне кажется, что о тебе, — ваньинь смотрит сверху вниз, и спорить с ним в этом положении кажется проблематичным. — если я правильно понимаю, то мой член так или иначе где-то будет, и, вероятно, мне будет приятно вне зависимости от обстоятельств. меня волнует, будет ли приятно тебе, и как сделать, чтобы это было так.        — ты… ты драгоценный, я уже говорил об этом?        — было такое.        — мне хотелось бы дойти до конца. в плане… я имею в виду… чтобы ты был внутри меня.        — тогда направляй меня, — шепчет ему цзян чэн, улыбаясь, — потому что я намерен сделать все, что ты хочешь.        цзян чэн не знает и не хочет знать, откуда эта фраза, наполненная атмосферой тех самых сборников, в его голове и на его языке, но она сказана, а глаза хуайсана расширяются попеременно его поцелую, в который он утягивает свою пару, чувствуя эмоциональный всплеск.        нет правильной тактики, выигрышной стратегии, универсального плана, и все, что остается им, это действовать по наитию.        прижиматься друг к другу, целуясь с упоением, трогая жадно, искать чувствительные точки, думая одновременно обо всем и ни о чем — их путь, их единственный верный путь. нет правильного или неправильного, нет кривой дорожки, есть поцелуи, которыми ваньинь прокладывает себе путь вниз, начав с чужих губ и закончив на животе, целуя нежную кожу даже тогда, когда хуайсан под щекотливым прикосновением вздрагивает, есть бьющие в голову гормоны.        у них не было времени побыть импульсивными и эмоциональными — вмешались вэньский лагерь, война и потери. они наверстывают упущенное, и цзян чэн на мгновение может притвориться, что ему снова шестнадцать и что он снова ничего не знает, а не хуайсан позволит ему поверить в это — поможет поверить в это.        нет ничего, ни статуса, давящего на плечи, ни лишений, давящих на сердце, ни истории, кроющейся за шрамами. нет ничего, кроме желания, влечения, страсти и любви, которыми они упиваются, вжимаясь друг в друга.        не хуайсан все равно оказывается подкованным в теме больше, чем его возлюбленный, и, когда тот замирает, находясь меж чужих разведенных бедер, хуайсан находит в себе силы и знания для продолжения. показывает тому, как касаться его, накрывает чужую ладонь своей, когда та обхватывает его, помогает сделать несколько пробных движений, борясь с пробирающей вдоль позвоночника дрожью, когда удовольствие растекается в его теле, голове и под чужими пальцами.        вести двойную партию не так-то просто, и вскоре после того, как он привыкает к реакции своего тела, то закономерно чувствует желание того получить большее. мыслить здраво тяжело, но хуайсан протаскивает себя сквозь это, размазывая вязкую жидкость по пальцам перед тем, как прикоснуться ими к себе там.        делать все под пристальным взглядом цзян чэна неловко, но тот весьма очевидно получает удовольствие — хуайсан может видеть его вставший член, зажатый меж поджарых бедер, — и нет нужды волноваться за него. тот смотрит, как смазанные пальцы аккуратно, постепенно погружаются внутрь, как хуайсан, размеренно дыша и контролируя руку, принимает их, как раздвигаются его мышцы, растягиваются вокруг.        провести параллели и сложить логическую цепочку на полную дурных мыслей голову сложновато, но все еще осуществимо, и цзян чэн покорно наблюдает, ждет, не торопит. видеть то, как руки, сотворившие искусство сегодня днем, выводят их хозяина из себя, вызывает в ваньине россыпь сложных эмоций, не поддающихся словесному описанию.        физический процесс описать в разы проще. пальцы, сложенные вместе, введены до упора, настолько, насколько возможно, и не хуайсан смотрит перед собой невидящим взглядом, шепча что-то бесформенное, в чем цзян чэн слышит желаемое.        оказывается над ним, обнимая за талию и держа, удерживая на месте, когда бедра раздвигаются шире, когда хуайсан нетерпеливо толкает пальцы глубже в себя, заставляя свое тело пройти через это. нет ни боли, ни неудобства, ни чего-либо еще, есть легкая-легкая неудовлетворенность, когда он освобождает руку, вытирая ее о простыни, но он знает, кто с этим будет разбираться.        цзян чэн повторяет за ним по наитию, разливает жидкость сначала на себе, морщась от ощущений, потом на нем, стараясь попасть ею внутрь, придерживая хуайсана свободной рукой, когда тот выгибается от столь резкого контраста температур. держать не хуайсана в принципе приходится, нет разницы, из-за чего именно — из-за контраста температур или образующейся внутри него заполненности, давления на него изнутри и снаружи.        он дрожит и ерзает, будто бы пытаясь ослабить эти ощущения, но у него не получится, и цзян чэн обнимает его, удерживая на месте, и его вес на нем, его присутствие в нем и рядом с ним успокаивают хуайсана.        заземляют. дают ощущение спокойствия.        что, вероятно, ощущается противоречиво с бешено бьющимся сердцем и горящей головой, но так оно и есть.        — чувствуешь это?        — что именно?        — ну… это самое, — хуайсану, в его положении, удается действовать на нервы. — то самое.        — что конкретно?        — упущенные возможности. ты мог сделать это со мной еще в облачных глубинах.        — м-м… знаешь, нет.        — что?        быть может, хуайсан и показал чудеса выдержки, умудряясь подшучивать над своей парой, находясь под ним, но ваньинь тоже так-то ему не уступает, и, перехватывая чужие бедра, чтобы поднять их и навалиться на него всем телом, заставляя почувствовать свой член достаточно глубоко, чтобы подавиться словами, он не проигрывает в этом глупом соревновании.        — оно кажется слаще из-за того, как долго я ждал. приятнее. знаешь… как вино.        — ты… боже! это не…        — неподходящая метафора? прости, я не силен, — он делает поступательное движение, заставляя глаза хуайсана закатиться, — ты всегда обращался со словами лучше меня. а я был сильнее.        — это нечестно!.. о, небо!        — не так нечестно, как твое поведение. ты был таким соблазнителем все это время, а я даже не знал, что нужно с тобой делать… хорошо, что ты показал мне.        — цзян чэн!        — я намерен сделать все, что не мог сделать до этого.        это на грани между флиртом и издевательством, потому что не хуайсану даже не предоставлена возможность ответить, когда цзян чэн разбирается с темпом и приспосабливается к нему, сталкивая их бедра и выбивая стоны из своей пары.        его размер, его вес, его движения делают хуайсана обезумевшим, загнанным в ловушку из ласки и влечения, наконец-то нашедших выход, и ваньинь более чем доволен, погружая хуайсана во все это.        все это — собирательное для чувств и ощущений, преобладающих над ними, потому что цзян чэн может дразниться и притворяться доминирующим столько, сколько ему влезет, но он не сможет отрицать того, что тоже теряет голову, роняет стоны меж фрикций и получает удовольствие.        не хуайсан допрашивать его на эту тему не собирался, лишенный всякой способности думать, говорить и двигаться куда-либо в сторону от цзян чэна, и, более того, лишенный желания этого делать. ни для кого не секрет, что ему нравится быть подчиненным, быть под контролем, чувствовать и знать, что не он несет за все ответственность, и, рассыпаясь под ваньинем на фракталы и почти умоляя того брать его всего целиком, хуайсан чувствовал удовлетворение в этой плоскости.        во всех плоскостях, потому что он был подчинен, заполнен и придавлен, потому что цзян чэн заботился о нем, целуя тело под собой и придерживая его, заземляя своими прикосновениями, двигаясь так, чтобы большей частью оставаться внутри.        то, что он делал с хуайсаном, удовлетворяло их обоих — хуайсан аккуратно и несмело насаживался, пытаясь двигать бедрами в такт со своей парой, а ваньинь опустил голову на его плечо, сосредотачиваясь на этих ощущениях.        что-то сложно припомнить, чтобы в сборниках и любовных трактатах уделялось много внимания тому, что чувствуют дающие, а не принимающие партнеры, и хуайсан обижен этой несправедливостью, потому что он слышит низкие редкие стоны возле своего уха, слышит, как цзян чэн дышит, как надламывается его голос в обрывках слов, и все это будоражит его, заставляет сжаться в объятиях того, потому что это заставляет его душу вскипеть.        цзян чэн получает не меньше, чем он, и не хуайсану ужасно хочется уделить ему все свое внимание — но карты легли иначе, и он более чем покорен, когда цзян чэн решает сосредоточить все свое внимание на нем.        внимание к родинкам на шее и груди, крошечным точкам, которые он отмечает поцелуями, будто бы пытаясь выучить их, как отмеченные на карте места. внимание к чувствительным местам на теле, тем, из-за прикосновений к которым хуайсан вздрагивает, цзян чэн гладит ладонями, задевая их ненарочно или нарочно, прячет истинные намерения, склоняя голову для поцелуя.        разбаловать вниманием кого-то вроде не хуайсана кажется сложной задачей, едва ли пригодной к выполнению, но для цзян чэна не существует ничего невозможного, и он щедр, когда дело касается этого человека.        щедр на ласку, на прикосновения, на поцелуи.        щедр на слова, на комплименты, на обещания.        щедр на все, о чем хуайсан его попросит, и на все, что он захочет ему преподнести, и это выбивает хуайсана из колеи.        его оргазм ожидаемый, но все равно немного пугающий, когда он, резко замерев, содрогается всем телом, прижимаясь лицом к чужому плечу и подавляя тонкий крик, в котором был смысл — хуайсан разрушался всеми способами под ваньинем все это время, и тот едва ли не пропустил этот момент, более чем готовый дальше спокойно трахать его.        цзян чэн останавливается, держа его в объятиях, целуя его лицо и позволяя пройти через это, держась за него сильнее, чем было бы уместно, и эта забота добивает хуайсана, бьет по его и без того не способной к мышлению голове.        пытаясь восстановить дыхание и сосчитать такт собственного сердца, хуайсан невнятно шепчет, просит, молит о чем-то, но цзян чэн не может разобрать это, и выходит из него, решая не рисковать.        — нет-нет, пожалуйста, останься.        — я никуда не ухожу, — цзян чэн прижимает нежный поцелуй к его лбу и обнимает в подтверждении своих слов, — я никуда не уйду, я здесь, я с тобой.        — я не об этом, — хуайсан молит его, — ты нужен мне там, пожалуйста, я знаю, что тебе нужно еще.        — это не должно быть во вред тебе, а-сан.        — и не во вред тебе, — его голос тверд, даже если руками он едва ли способен удержать самого себя на месте. — все хорошо, я хочу почувствовать тебя снова.        голос разума не покинул его — был приглушен, перебит всем тем, что они делали, но он остался с цзян чэном, и пытается преобладать во власти над ним, убедить в том, что это сомнительное действие и соглашаться на него не нужно.        глядя хуайсану в глаза и видя, как тот хочет быть взаимным для своего возлюбленного, цзян чэн не может сопротивляться. голос разума проигрывает голосу любви на поле в его голове.        движения размеренные, но глубокие, цзян чэн старается не давить слишком сильно, догадываясь о том, что, вероятно, не хуайсан особенно чувствителен сейчас и не вывезет того бешеного ритма, который был в самом начале. он проявляет осторожность, погружаясь в хуайсана снова, но тот лишь рад этому, предоставляя всего себя, как будто все, о чем он может думать или умолять, это о том, чтобы быть полезным.        и двигать бедрами навстречу — нечестно, сжиматься вокруг чужого члена, когда тот полностью внутри него, — нечестно, все, что делает хуайсан, — нечестно, но это также работает.        он ловит цзян чэна, когда тот аккуратно прикасался губами к его шее, заставляя чертыхнуться и впиться зубами, что не было запланировано, но это естественная реакция, когда хуайсан ведет себя просто бессовестно, занимаясь чем-то средним между вытягиванием оргазма из парня и отмщением тому за все, что произошло ранее.        как бы там ни было, это работает.        цзян чэн чувствует, что рушится, и хуайсан не помогает вообще, сначала расслабляясь вокруг него, а после сжимаясь сильнее, не позволяя отстраниться, когда он чувствует это — утекающий из-под пальцев контроль над самим собой и над ситуацией. оргазм оставляет его разбитым и опустошенным, с резким просветлением в голове и давящим чувством не то внизу, не то в сердце.        колени подгибаются, опираться на них невозможно, ваньинь опускается, пытаясь лечь на кровать, а не на свою пару, но хуайсан спокойно тянет его к себе, обвивая руками шею и позволяя находиться рядом с собой. его вес заземляет хуайсана, а тепло того заземляет ваньиня, взаимовыгодный обмен, и одна мысль об этом заставляет юношу улыбнуться.        переживания по поводу того, что первый опыт будет неловким, смущающим и похожим на травматичное событие, понемногу развеиваются.        слова упорно не идут на язык, да и не чувствуется острая необходимость в них. цзян чэн устраивается на боку, притягивая хуайсана к себе и обнимая его, а тот расслабляется в этом тепле, игнорируя влажные ощущения между своих бедер.        в голове цзян чэн прокручивает все, что помнит из эротических сборников времен облачных глубин. вспомнить что-либо подходящее из них ему не удается.        от размышлений и переоценки системы ценностей отвлекает хуайсан — отвлекает крошечным поцелуем в самую середину шрамов от дисциплинарного кнута. это действие возвращает цзян чэна в реальность, в которой он одаривает свою пару недоумевающим взглядом.        — за что это было?        — о чем ты?        — в прошлый раз ты целовал их, потому что хотел убедить меня в том, что они не уродливые. сейчас я не ныл, и, соответственно, повода не давал.        — о, — хуайсан улыбается, — мне не нужен повод, чтобы целовать тебя.        — это было не в губы.        — и это нормально. я могу целовать тебя куда захочу и когда захочу. мне не нужны причины.        — я могу целовать тебя тоже?        — разумеется, ты можешь.        в ответ цзян ваньинь улыбается перед тем, как чуть наклонить голову и поцеловать чужую щеку. после всего, что они сделали, это ощущается каплей в море, но на прикосновение хуайсан отвечает еще одной улыбкой, такой, где тепла в его глазах больше, чем в линиях губ, и все кажется естественным.        не то, что цзян чэн имеет представление о том, что естественно в подобных ситуациях, а что нет. просто ему кажется, что это естественно.        по крайней мере, он точно не чувствует ничего противоречивого, и ничто не останавливает его от еще одного поцелуя.        — скажи мне, — внезапно начинает тот, укрыв себя и хуайсана после того, как последний вытерся насухо, — ты рад?        — а-чэн, конкретизируй, пожалуйста. чему именно?        — ну… тому, что я предложил тебе нарисовать меня. все ведь началось с того.        — это так неочевидно?        — очевидно, — открещивается цзян чэн, — я просто спросил.        — а я просто отвечу: более чем. ты делаешь меня счастливым.        смешанные эмоции ворочаются под ребрами. цзян чэн был уверен в том, что никогда не попадет в ситуацию, подобную этой, твердо и глубоко уверен в этом.        реальность его удивила.        не разочаровала, не обманула, не провела и не заставила участвовать в дурацкой сложной махинации, в которой страдал и был использован каждый без выигрыша для самого себя.        — ты меня тоже.