Колдун и Бабочка

      Этот песок больше не кружит вокруг него, он кружит внутри его головы, под веками. И голова болит так, как не болела с самого детства, с того дня, как он открыл свою дверь.       Время всегда было потоком. От прошлого к настоящему, из настоящего — в будущее. Но что-то изменилось, что-то сдвинулось в привычном образе, и теперь он видит, как сплошной поток дробится на отдельные ручейки, каждый из которых в свою очередь разделяется… и так до бесконечности. Зрелище завораживает, грозит утянуть за собой, но он чувствует ладонь Марипоситы, и это становится якорем, который удерживает его в настоящем.       — Нам нужен этот человек. Это честный обмен: вы нам — пророка, мы вам — мирную жизнь, — слышит он голос чужака.       Бруно видит, как дробится будущее. Видит, как из соседних машин вылетают пулеметные очереди, прямо по толпе — видит настолько явно, что это даже кажется настоящим.       Он видит, как Антонио спускает своего ягуара — и как прекрасный, могучий зверь падает с простреленной головой, слышит крик младшенького — горький, отчаянный, неверящий.       Он видит, как в толпу летит «граната» — вот только уже не фрукт с мелкими, терпкими на вкус зернами, а смертоносное порождение чьих-то больных фантазий.       Сотня вероятностей, тысяча — и только в одной нет жертв. Только одна тянется дальше, тонкой, еле видной ниточкой, и он без раздумий сосредотачивается на этом будущем. Вот только вместо того, чтобы упасть в его руки стеклянной табличкой, видение втягивает его в себя.       — Ладно. Вам нужен пророк — он у вас есть.       Он небрежно говорит это не своим голосом. Раньше шутил, мол, настоящий мой дар — актерство? Дошутился, актерствуй теперь.       Он забирается в машину, слышит гул голосов, рык мотора, но слышит это смутно, будто сквозь сон. Он тонет в вероятностях, и ему нужно срочно научиться владеть своим даром заново.       Будущее вновь дробится, разделяется, и Бруно из последних сил цепляется за тот вариант, где все остаются живы. Потому он сидит смирно, что-то отвечает, кажется, даже в тему — потому что слышит смешки, и напряжение уходит из их поз. Он замечает это словно наблюдая со стороны: потому что сейчас он и впрямь не может разобрать, где уже свершившееся будущее, а где — вероятное и близкое. Новый вопрос доносится, как сквозь толщу воды, и он отвлекается:       — Что?       — Та девчонка, говорю, что за тебя цеплялась, — родственница твоя?       — Жена, — он не задумывается над ответом. Слышатся одобрительные свистки, кто-то хлопает его по плечу:       — А ты не промах!..       Ему нужно сохранить руки на свободе, нельзя допустить, чтобы их заковали в наручники, и он шутит, нагло, нахально даже, балансируя на грани приличий — и это им нравится. Он видит, как подозрительность и напряжение уходят с их лиц, как позы становятся все более расслабленными, словно они все тут старые друзья. Небо над головой хмурится, проливается дождевой моросью.       Голоса шумят-шуршат-шелестят, прячутся под песком. Мгновение, когда машина пересекает границу Энканто, отдается короткой вспышкой света под веками. Он оглядывается — но видит только удаляющиеся заросли и расколотую гору. Дождя над головой уже нет.       Они въезжают в городок размером чуть больше, чем Энканто, и Бруно видит разрушенные дома — кое-где на стенах видны надписи «¡Viva el presidente Arbeláez!» Видит висящие на деревьях обезображенные трупы, видит уцелевших жителей: потухшие глаза, сгорбленные спины, страх и затравленность витают над ними, словно запах болезни. На мгновение будущее вновь захлестывает его, и он видит Энканто. Разрушенный, уничтоженный…       Он не даст свершиться этому будущему.       Его подталкивают в спину, ведут к одному из уцелевших домов. Внутри почти нет мебели, стены покрыты копотью, изрешечены пулями и повсюду бурые пятна. Бруно нет нужды смотреть в прошлое, чтобы понять, что тут произошло.       — Командир, вот пророк, — в голосе Хермана слышится лёгкий трепет. Командир — круглолицый, смуглый и коренастый мужчина, смотрит на Бруно и слегка щурится.       — Не похож он на ясновидящего. Ладно, давайте его сюда.       Бруно подталкивают к стулу — второму в этой комнате, на первом сидит командир, вальяжно закинув ногу на ногу. Между ними стол, будто попытка превратить пыточную — в уютную гостиную, где приятели собрались выпить кофе.       — Ну, валяй. Что тебе принести? Птичьи внутренности? Дохлых тараканов? Чайную заварку? — командир смеется, довольный своим остроумием.       Бруно с интересом смотрит на его будущее и откидывается на спинку стула.       — Задавай вопросы и получишь ответы. Внутренности оставь себе.       — Ну, если ты действительно видишь будущее, то, наверное, и так знаешь, зачем… — командир не успевает договорить, как Бруно перебивает его.       — Вы будете побеждать. Вам так будет казаться. Даже когда вы проиграете на выборах, которые произойдут через семь лет, война не прекратится. Просто сменит лидеров и цели.       Лицо командира расплывается в самодовольной ухмылке.       — Мы войдем в историю?       — Еще как, — сухо отвечает Бруно.       — А я? Что будет со мной?       Бруно щурится, упираясь ногами в пол. Руки словно случайно ложатся на край стола.       — Ты умрешь. Сегодня.       Командир вскакивает на ноги, выхватывая пистолет.       — Заткнись, ты…       С улицы доносятся выстрелы и крики, он на мгновение отвлекается — и Бруно толкает в его сторону стол, сбивая с ног и перекатываясь в сторону. В спину прилетает пуля — и это не больнее, чем когда Пеппа в детстве бросала в него снежками.       Дверь распахивается, грохочет выстрел — и командир, чьего имени он так и не узнал, и не очень-то об этом жалеет, падает на пол с развороченным черепом. Стрелявший вскидывает автомат… и тут же опускает его. На лице — молодом, чумазом и испуганном, читается удивление и узнавание.       — С-сеньор Б-бруно? Вы?..       — Он самый.       Бруно поднимается на ноги, отряхивая брюки и внимательно смотрит на так и стоявшего на пороге парня.       — Ты Альберто, да?       — Д-да, вы меня помните? — он, кажется удивлен, но за спинами вновь слышны выстрелы, и Альберто резко встряхивает головой. — Уходим! Сейчас здесь все на воздух взлетит.       Перед тем, как уйти следом за Альберто, Бруно забирает у командира нож. На том свете ему уже все равно не пригодится.       Путь к лагерю оппозиционеров занимает почти час. На Бруно косятся, но хватает пары слов от Альберто, чтобы на него перестали обращать внимание.       — Я никому не говорил, что я из… ну, нашего города. Как вы вообще тут оказались?! — тихим шепотом спрашивает Альберто, идя рядом.       — Кое у кого оказался длинный язык. И к нам прибыли… гости.       Альберто тихо ругается себе под нос, и дальше они идут молча.       Лидеру отряда Бруно повторяет предсказание слово в слово, и ему, разумеется, не верят. К счастью, не пытаются застрелить, только определяют в одиночное заключение — крохотная хибара, в которой хватает места только чтобы вытянуться по диагонали, от угла к углу и лежать так до скончания века.       Бруно останавливает Альберто.       — Через два дня на вас нападут, — говорит он. — Вам нужно уходить отсюда.       Альберто грустно качает головой.       — Я вам верю. А вот наш лидер — вряд ли поверит, — с горечью говорит он.       Дверь закрывается, оставляя Бруно в одиночестве. И песок, будто поджидавший этого мгновения, медленно заворачивается вокруг него куполом.       Видения будущего сменяют друг друга, мелькают лихорадочно и быстро, простираясь все дальше и дальше. Он с трудом заставляет себя отвернуться и взглянуть в прошлое. Это гораздо сложнее — время это река, время это змей, кусающий свой хвост, и проще двигаться вперед, а не назад, но он перебарывает сопротивление. Он видит себя и сестер — детьми, еще до того, как на них свалились дары, он видит первую встречу матери и отца, скользит дальше, погружаясь в прошлое, словно в омут. Он видит лица, в каждом из которых мелькают знакомые черты — его предки, его корни, и он идет еще дальше, к самому истоку.       Он видит костер, у которого сидит старик в зеленом плаще. Тени от костра пляшут, видение колеблется и дрожит, и кажется, что из спины старика прорастает крыло — а в следующий миг крыло становится лишь ветвями дерева. Бруно садится напротив, и старик смотрит ему в лицо.       — Кровь от крови, — говорит он. Этот язык чужой и странный, но Бруно его понимает. В руках старика — нити и собственные волосы, из которых он плетет шнурок; пальцы мелькают быстро и легко, так, что невозможно уследить за ними глазами.       — Этот — от злого духа.       Шнурок летит в огонь, и пламя вспыхивает ярче, а старик вновь берется за нити, срезает прядь волос…       — Этот — от злого человека.       Снова дар огню, который теперь пылает так ярко, что даже сквозь столетия чувствуется его жар. В руках у старика снова нити, но он просто наматывает их на пальцы.       — Этот для жизни… — старик улыбается, покачивая головой. — Его ты сплетешь сам.       Он взмахивает руками, из спины его вырываются крылья, и пламя ревет, заслоняя собой все… а когда гаснет, остается лишь темнота.       Кажется, произошло именно то, чего всегда боялась сестричка Летта — он все-таки теряется в своих видениях. Но теперь он уже не маленький мальчик, рядом нет матери с ее молитвами и сестер с их слезами, и ему нужно пройти этот путь в одиночку. Подчинить — нет, приручить свой дар, принять его и самого себя полностью.       Бруно идет сквозь время, сквозь песок, норовящий затянуть его в бесконечный танец. Видит смерть отца. Видит, как оживает Касита, идет через собственное детство, все ближе и ближе к своему времени. По бесконечному коридору, за стенами которого шелестит песок, заходит в темную комнату — и видит Мирабель, уснувшую за столом. На ней — его руана, очки лежат рядом, а на щеках еще видны мокрые следы.       — Я вернусь, — обещает он, и от его дыхания на столе медленно загорается свеча. — Все будет хорошо, Марипосита.       Он идет дальше и видит себя, застывшего в крохотной хибаре.       Наконец-то.       Он открывает глаза одновременно с грохотом выстрелов за стенами. Не хватает времени даже ругнуться — дверь распахивается и в проеме он видит Альберто.       — За мной! Быстрее! — парень уводит его все дальше и дальше от сражения, то и дело нервно оборачиваясь и сжимая дрожащими руками автомат. Голова пульсирует болью, которая распирает череп изнутри, словно покрытый шипами пузырь, из носа срываются капли крови, но он не отстает.       Они скрываются в лесах, и только когда шум уже не слышен, Альберто останавливается.       — Я не трус, — отрывисто говорит он. — И я не сбегаю, поджав хвост. Это был приказ… последний приказ — вывести вас живым. Все случилось, как вы и сказали…       — То есть, прошло два дня, — Бруно наконец понимает, почему у него в глазах то и дело темнеет. Альберто кивает.       — Да. Я заходил к вам… приносил воду, еду, а вы сидели… ну, как вы всегда сидите, когда предсказываете. И совсем не реагировали, когда я к вам обращался.       — Иногда такое бывает.       Над ними повисает тишина, которую нарушают только птичьи крики.       — Сеньор Мадригаль… — голос Альберто падает до шепота. — А что теперь делать?       Бруно нет нужды смотреть в будущее — ответ на этот вопрос он и так знает.       — А сейчас, парень, мы отдыхаем — и возвращаемся в Энканто. Надо выгнать оттуда эту шушеру.       — О… О! Да, я… здорово! — Альберто радуется, правда, тут же задумчиво чешет в голове: — А как мы это сделаем?       — Будем решать на месте.       Они устраиваются на ночлег прямо на земле — слишком рискованно шуметь и ломать ветви, мало ли, кого можно привлечь. До него доносится шепот Альберто.       — Я понимаю, что сейчас… не самое подходящее время и место, но… как дела у Каролины?       — Она не вышла замуж, — отвечает Бруно и слышит радостное «¡Gracias a Dios!» в ответ.