Венок из лютиков

      — Антош, — сегодняшнее мое утро начинается не с кофе, конечно, а с поцелуя любимого человека. Знаете, эта вещь тоже далеко не из ужасных, скорее, наоборот, — Лютик, мне на работу пора, закроешь? Это ненавистное ранее мной прозвище уже совсем приелось, теперь даже не вызывало у меня никаких отрицательных эмоций. Если раньше Арс пытался меня таким образом подстебнуть, то сейчас это из его уст звучало так ласково и нежно, похоже на «зайчик» или «милый». Ну не смог я тогда фаленопсис от этого долбанного лютика отличить, ну и что вы мне сделаете? Да и вообще, какая разница?! Зато у меня теперь есть такое прозвище, потрясающее, а главное, оригинальное.       — Да-да, — бормочу сонно я, пытаясь отыскать краюшек одеяла, чтобы стянуть его с себя и отложить на другую пустующую половину кровати, — иди, обувайся пока. Арсений усмехается с моего поведения, еще не привык, что я выгляжу обычно по утрам не комильфо, особенно, если меня буквально силой вытянули из объятий Морфея, так еще и в собственные не забрали. Я все-таки заставляю себя принять сидячее положение и прямо так, не вставая с кровати, пытаюсь дотянуться рукой до тапочек, стоящих примерно на расстоянии полутора метров, потому что вставать босыми ногами на ледяной пол мне совершенно не хочется.       — Зая-я-яц, — доносится голос из коридора, который заставляет меня поторопиться, из-за чего я чуть ли не падаю с постели головой вниз. В итоге мне всё равно приходится вставать на холодный ламинат и идти пешком до обуви.       — Всё, мой хороший, давай, — Арсений стоит перед открытой входной дверью, ведущей в подъезд, и ждет на пороге, пока я подойду к нему и прижмусь своими губами к его. У Арса они всегда теплые и мягкие в отличие от моих. Я вроде бы их и не кусаю, даже всякими бальзамчиками пользуюсь, помадами гигиеническими. Для меня самое главное, чтобы Попову нравилось, на том и сойдемся, — на вечер только не планируй ничего.       — Слушай, я обычно, если что-то и планирую, то это обязательно касается тебя, — целую еще раз его в щеку и отстраняюсь, локтем оперевшись о стенку, — так что ты не переживай, я свободен.       — Это прозвучало как-то укоризненно, — дует губки брюнет и поправляет немного съехавшую с плеча лямочку сумки, напоминающей спортивную. Попов же уверяет меня, что с такой сумкой ходят исключительно врачи. Я обычно просто делаю вид, что согласен с ним, потому что, цитирую: «Все равно ничего не понимаю», — всё, люблю, целую, до вечера.       — Пока, — улыбаюсь ему перед тем, как захлопнуть дверь за его спиной и вернуться в теплую постельку и проверить новостную ленту в Вконтакте.

***

Арсений возвращается домой после длинной и тяжелой смены, уставший, голодный, но счастливый, потому что в кармане куртки он сейчас сжимает в своей ладони красненькую бархатную коробочку в форме сердца и предвкушает свое сегодняшнее появление дома. Впервые Шастуна он встретил в клинике, в которой работает на приеме. Сейчас он может назвать точное число, а именно семь, кариесов, которые ему пришлось вылечить. Вот так как-то потихонечку у них с парнем и закрутились эти отношения, можно сказать, служебный роман. С Антошей они вместе прошли через воду, огонь и медные трубы с говном, поэтому сейчас мужчина даже не сомневается в правильности своего решения, даже корит себя за то, что удосужился сделать этот жест так поздно. Пускай он и будет являться лишь условностью, главное, что этот знак важен для обоих парней, это станет подтверждением искренности их чувств, ну, и, разумеется, это — неплохая перспектива зарегистрировать их отношения официально в будущем. Когда-нибудь — обязательно. Попов заворачивает за угол дома, стоящего прямо на перекрестке, и думает, что было бы неплохо срезать дорогу через дворы, дабы поскорее оказаться в своей квартире с родным человеком.       — Молодой человек, вы не подскажите… — последнее, что успевает услышать брюнет до того, как обернуться и издать последний истошный вздох. Острое лезвие ножа, пронзающее кожаную куртку, футболку, а затем и тонкую кожу, даже не успевает попасть в поле зрения мужчины: из-за темноты и скорости произошедшей ситуации. Невероятная боль в грудной клетке и жар по всему организму стали последним, что удалось испытать мужчине. Зато теперь Арсений точно смог бы ответить на вопрос, о чем думает человек в последние секунды своей жизни. Ответ прост: что ты не успел сделать за жизнь. Сказал ли ты люблю тому единственному человечку.

***

Шаст сидит на лавке, которая уже настолько старая, что с нее уже практически вся краска осыпалась. Парень сжимает дрожащими пальцами всё ту же бархатную коробочку, которую ему вручили в больнице, в том самом отделении, в котором тело завершает существование в этом мире, а душа отправляется на поиски своего предназначения. Антон приоткрывает футлярчик и достает из него колечко. Он смотрит на ювелирное изделие, видимо, золотое, парень никогда не умел различать классификации драгоценностей. Глаза заполнены влагой, и из-за стоящей в них пелены Шастун умудряется поместить кольцо на свой безымянный палец только с третьей попытки, чуть не уронив его. Антон смотрит на украшение с миниатюрным цветочком желтого цвета в центре несколько мгновений, а потом зажмуривает глаза, позволяя слезам начать стекать по щекам, оставляя за собой влажные дорожки. Он сжимает ладошку в кулак, подносит его к собственным губам, мокрым и солёным, и, сглотнув, чтобы устранить мешающий комок, вставший поперек горла, едва слышно шепчет:       — Я согласен…